Мы собрали зоопарк

      Гермиона скользнула взглядом по лицу Малфоя. Оно казалось абсолютно непроницаемым — вот только она уже успела заметить, что от ярости он бледнеет; и сейчас он был белым, как лист бумаги.       Это вызвало у нее вспышку обжигающего, как горячий грог, удовлетворения. Однако радовалась Гермиона недолго: ровно до того момента, пока они не вышли из паба, и она не сообразила, что теперь им придется трансгрессировать. Вместе.       Если, конечно, они не планируют оказаться на двух совершенно разных полях — хотя она бы не отказалась.       Взять за руку. Ей придется взять его за руку. Гермиона ожидала обнаружить в себе гадливость — как будто ей предлагают коснуться флоббер-червя или жабы, — но вместо этого её отчего-то бросило в жар. Она так давно никому не позволяла к себе прикасаться…       — Встретимся на ближайшем поле, у излучины реки, напротив холмов, — быстро проговорила она — и могла бы поклясться, что на лице Малфоя отразилась то же облегчение, которое сейчас испытывала сама. — Зажги фонарь. Если разминемся, посылай в небо искры.       Гермиона заставила себя дождаться его кивка, хотя ноги зудели от желания оказаться как можно дальше, и только тогда трансгрессировала.       Почва под ногами чавкнула, сапоги погрузились в жидкую грязь; в правом сразу стало холодно и мокро. Излучина реки?! Мерлинова кочерыжка, да это настоящее болото!.. Земля в ярком лунном свете казалась непроглядно черной — то ли земля, то ли жижа, — и, костеря на все лады себя, реку и, разумеется, Малфоя, Гермиона зажгла фонарь. Почти одновременно впереди вспыхнул огонек — ну разумеется, этот троллий пупок приземлился подальше, чтобы с гарантией не замочить ботинок!.. В душе разгорелся костер уже привычной ярости, и к тому моменту, когда Гермиона наконец выбралась на сухую возвышенность, он пылал так, что мог сжечь небеса.       — Мне казалось, лунные тельцы — сухопутные животные, — заметил Малфой, когда она наконец добралась. В её правом сапоге при каждом шаге хлюпала вода, и к шуткам Гермиона была совершенно не расположена.       — Это так, — процедила она сквозь зубы.       — Тогда кого ты надеялась отыскать в реке?       Гермиона испепелила его взглядом.       — Да, знаешь, плыл там мимо один чурбан. Но потом зажегся фонарь в другой стороне, и я поняла, что ошиблась — очень уж велико было сходство.       — Sacrè Mère, Грейнджер, только не говори, что собиралась нырять в реку ради того, чтобы меня спасти!..       Она демонстративно вскинула брови.       — Спасти? Я просто подошла поближе, чтобы лучше видеть — только и всего. Нам нужно в ту сторону, к холмам.       Идти было не так уж далеко, но разбухшая от влаги земля скользила под ногами, жирной грязью облепляла подошвы, затрудняла каждый шаг. Жареная на прогорклом масле рыба из «Дырявого котла» комом встала в желудке. Правая, промокшая, нога замерзла, и пальцы начали неметь.       Гермионе вдруг вспомнилось, как много лет назад они вот так же бродили, выбирая подходящее место для стоянки. Сначала — втроем, потом вдвоем, потом снова втроем… Иногда они трансгрессировали удачно, и оставалось лишь поставить палатку и раскинуть вокруг покров защитных чар, а иногда приходилось брести вот так, неизвестно куда, неизвестно зачем…       Тогда они узнали — ils connûment, если воспользоваться флоберовской интонацией, которая так близка Малфою, — сырость утренних туманов, которая пронизывает до костей независимо от времени года, между пятью и восемью часами утра. Долгие, затяжные дожди, которые могли лить день, два, неделю безо всякого перерыва, превращая сухую и удобную площадку, выбранную ими для стоянки, в непролазную грязь. Сухой снег, который сыпется с неба не для того, чтобы укрыть землю сказочным белым покровом, а лишь для того, чтобы колоть стужей щеки и пробираться за шиворот, забирая остатки тепла.       Ils connûment долгие, бесконечные дни и почти такие же ночи; тягучее безвременье, раздробленное на осколки приемами пищи, дежурствами и тревожным, прерывистым сном. Когда надо чем-нибудь заниматься, чтобы не сойти с ума, но заняться решительно нечем, и одни и те же мысли, одни и те же действия, одни и те же слова ходили по кругу.       Ils connûment вкус страха — отвратительно-кислый, гнилостно-сладковатый, — который лип к коже до тех пор, пока не въелся в нее намертво, навсегда — так, что со временем они просто перестали его замечать. Они боялись всего: быстрой тени, промелькнувшей среди деревьев, резкого, словно выстрел, хруста ветки, и даже звука собственных голосов — таких вызывающе-неуместных в тех мертвых местах, которые они считали достаточно безопасными, чтобы приютить их на вечер или два. И теперь, когда Гермиона снова шла по пустынной, будто вымершей местности, чувствуя, как воображаемая тяжесть портфеля оттягивает руку, как ноги увязают в полужидкой грязи, её снова охватило то, казалось бы, давно забытое ощущение бессмысленности, бесцельности, полной растерянности, когда приходится делать вид, что все в порядке, все идет по плану, а на самом деле никакого плана нет — но никто не рискует произнести это вслух.       Что она делает здесь? Ночью, в полнолуние, с самым неподходящим спутником, которого только можно представить? Что она делает здесь?..

***

      Ночь была тихой, лунной.       Драко не привык к такой тишине; он её не любил, предпочитая смазанный гул голосов и приглушенный шум большого города. Но сейчас шумела разве что река за спиной — её отдаляющийся плеск напоминал о фонтане, который когда-то стоял в их саду, — и пыхтела шедшая рядом Грейнджер.       Ему подумалось, что, если они перенесут именно эту местность без изменений, будущим посетителям парка, которые пожелают увидеть лунных тельцов, придется вот так же пробираться по грязи, чтобы достичь цели. Нужно будет сделать дорожку, вымощенную камнем — самым простым, нешлифованным, чтобы она не бросалась в глаза. И отделить тельцов чарами, чтобы они даже не подозревали о присутствии наблюдателей… Они выбираются из укрытий лишь раз в месяц, в полнолуние — нужно будет организовать продажу отдельных билетов или пропусков, чтобы избежать наплыва посетителей… Тельцы очень миловидны — если поставить при входе в зону лавку с сувенирами, и фигурками тельцов в том числе, деревянных и плюшевых, продажи будут просто отличными… Конечно, этот парк никогда даже не приблизится к самоокупаемости, он будет поддерживаться и развиваться за счет средств фонда, но, тем не менее… Нужно будет озадачить Неда: пусть найдет кого-то, кто разработает единую концепцию дизайна сувениров и присмотрится к подрядчикам уже сейчас…       Низкий, переливчатый крик вдруг разнесся над пустошью. Драко невольно вздрогнул: можно сколько угодно раз прочитать в книгах, что крик авгурея всего лишь предвещает дождь, но стоит лишь однажды услышать его — и вся рациональность разом испаряется. Он не кричал, а будто плакал; выл о чем-то давно утраченном, потерянном навсегда…       — Авгурей, — остановившись, произнесла Грейнджер.       — О, спасибо большое, — самым ехидным тоном, на какой только был способен, ответил Драко. — Что бы я делал без твоих бесценных знаний! А, нет, подожди: я, знаешь ли, тоже читал книги.       — Нужно найти этого авгурея, — заявила она, не обратив на его искрометный поток остроумия никакого внимания.       — Зачем?       — Авгуреи едят фей.       Бросив эту многозначительную — и абсолютно непонятную ему — фразу, Грейнджер свернула в сторону и с внезапно прорезавшейся бодростью направилась туда, откуда донесся крик.       Драко попытался припомнить, как выглядит авгурей — или каким, по крайней мере, его изображали в книгах. Довольно крупная птица, тощая, похожая на недокормленного стервятника, оперение черно-зеленого цвета… Вряд ли он станет любимцем публики, даже если сожрет всех фей в округе. Особенно если сожрет всех фей в округе. А в дождливые периоды — то есть десять месяцев в году из двенадцати — и вовсе распугает народ своими беспрерывными воплями.       — Грейнджер, нам не нужен авгурей.       — Вот как? — она резко обернулась. — А я-то думала, что мы собираем магических животных. Авгурей — определенно животное и, насколько я знаю, магическое. Что тебя не устраивает?       Если говорить начистоту, Драко не устраивала абсолютная непривлекательность авгурея. Не сказать, чтобы лукотрусы или джарви были по каким-либо причинам перспективнее в этом плане, но первые хотя бы не бросаются в глаза, а второй даже может казаться симпатичным, пока не откроет рот. Но вслух Драко этого, разумеется, не сказал — он вообще не имел дурной привычки объяснять мотивы своих решений подчиненным.       — Авгурей, — пожал он плечами и пошел дальше. В ту сторону, где рассчитывал найти лунных тельцов.       — Малфой!..       Он остановился. Медленно, очень медленно повернулся, демонстративно вздернув бровь. Bordel de merde, она снова тратила его время!..       — Я не понимаю, зачем ты обращаешься к помощи высококвалифицированного специалиста Министерства магии, а потом игнорируешь его рекомендации? — процедила она, тяжело дыша.       — Рекомендации? Вот как ты называешь свое упертое, ничем не обоснованное желание отправиться на охоту за унылой, никому не интересной птицей?!       — А что там было насчет… «большинство волшебников даже не представляет себе, какими могут быть волшебные животные, и я хочу это изменить»? — приторным до тошноты голосом процитировала Грейнджер.       Драко фыркнул.       — Не знал, что ты заучиваешь мои слова наизусть. Это какая-то профдеформация? Или они произвели на тебя настолько неизгладимое впечатление?       — Они не произвели на меня ни малейшего впечатления: я и раньше прекрасно знала, что ты гребаный лицемер, который скажет, что угодно, лишь бы добиться своего!       — Совершенно верно, Грейнджер. Авгурея мы не берем.       — Нет, берем!       — Ты готова на что угодно, лишь бы сделать мне назло?       — При чем здесь «назло»? — она наигранно всплеснула руками. Получилось до омерзения фальшиво. — Авгурей нужен. На этом дискуссия закрыта.       — Дискуссия будет закрыта, когда я её закрою! — рявкнул он, больше не сдерживаясь. — Это мой проект, и ты будешь делать то, что скажу тебе я! И я решил, что авгурей мне не нужен. Хочешь поспорить? Пожалуйста, я могу уделить тебе… — Драко демонстративно посмотрел на часы, даже не надеясь, что Грейнджер уловит намек, — одну минуту.       Даже в неверном лунном свете было видно, что Грейнджер готова вцепиться ему в глотку. Он бы на это посмотрел.       — Яйца фей, которые притащил твой помощник, — процедила она. — Из них вылупились феи и отложили огромное количество новых яиц в зоне Запретного леса. Через две недели там будет не продохнуть от фей. Нужно либо полностью вычищать чемодан и начинать все сначала, либо завести их естественного врага, чтобы он ограничил темпы их размножения. Авгурей подходит: он питается феями.       Почему нельзя было сказать об этом сразу?! Драко едва не застонал — эта ведьма сведет его в могилу, да еще и спляшет на ней, не успеют гроб засыпать землей.       Впрочем, нет. Грейнджер не умеет плясать по определению. Это же Грейнджер!       — Хорошо, — процедил он, стиснув зубы так сильно, что заныла челюсть. — Идем искать авгурея.       Грейнджер молча повернулась и, вздернув подбородок, пошла вперед — с таким видом, что Драко нестерпимо захотелось снова набить ей карманы мокрицами, чтобы хоть немного сбить спесь.