Мы собрали зоопарк

      Портал унес испанцев вместе с вивернами; на плато остались они с Малфоем, детеныш с искалеченным крылом и туша барана, к которой никто так и не притронулся.       Перепуганный виверненок сидел у нее на руках. Сидел смирно — до того мгновения, как его родители исчезли навсегда; до того момента, когда он осознал это — тем звериным чутьем, которое никогда не ошибается. А потом заскулил, как брошенный щенок, завизжал, забился в агонии. Гермиона пыталась его удержать, пыталась что-то говорить сквозь горящую боль в груди и замерзшие в глазах слезы, но он бился только сильнее, молотил крыльями, отбивался лапами, хлестал хвостом…       — Выпусти его, дура! Немедленно!       Ей было так больно, так нестерпимо больно — она уже не могла разобрать, от чего же больнее, — что руки разжались сами собой. Малыш попытался взлететь, но поврежденное крыло не раскрылось до конца, и он кубарем покатился в траву; запутался в наброшенной сверху сети, но даже тогда успокоился не сразу. Еще трепыхался, еще бежал и выл — надрывно, протяжно, так, как она сама порой выла ночами от нестерпимого одиночества.       — Ты совсем спятила?! — рявкнул Малфой. — Если он маленький, это не значит, что не ядовитый. Где аптечка?       — Внизу, — механически ответила Гермиона. И только потом посмотрела на свои руки — разодранные, окровавленные, стремительно опухавшие.       Малфой витиевато выругался по-французски и, откинув крышку чемодана, спрыгнул — подошвы ботинок гулко ударились о деревянный пол. Гермиона обессиленно опустилась на камень; слезы застилали глаза. Она хотела поймать взгляд малыша, хотела сказать, что это не самое страшное, что можно жить и так, одному, главное — жить! Что боль пройдет, что вот-вот станет легче… Но ложь застревала в горле. Не станет. Иногда ей тоже так казалось, и дышалось почти свободно, почти легко — неделями, а иногда и месяцами. А потом что-то случайное — чужая мать с кудрявой малышкой на улице, знакомая мелодия в динамиках, запах папиного рагу с бараниной…       Или вот, виверненок. Он был таким же, как она, и это сходство ранило в самое сердце. Если бы он был здоров, если бы был таким, как его родители и сестры — им не пришлось бы расставаться, не пришлось бы прощаться друг с другом, чтобы жить.       Малфой суетился вокруг нее, промывал раны от когтей на руках, накладывал бинты, заставил выпить противоядие — универсальное, и вряд ли оно поможет от яда виверны, но Гермиона не стала спорить, — и при этом непрерывно осыпал её отборной французской бранью. Его бормотание доходило до нее словно сквозь толщу воды. Все эти годы она жалела о сделанном, все эти годы думала о том, что, если бы довелось вернуться в прошлое и снова сделать выбор, она никогда не повторила бы ошибки, она выбрала бы другой путь. Но вот она снова здесь: есть ребенок, не такой, как все, не такой, как надо. И его родные могут пострадать и даже погибнуть, защищая его. И что она делает? Ищет другой путь? Рискует? Ставит на карту и его, и их жизни? Черта с два! Она поступает так же. Только что память не стирает — но со временем милосердная природа сделает это за нее. Животные забывают; человек обречен помнить.       Если она из раза в раз делает один и тот же выбор, означает ли это, что выбор правильный?.. И есть ли вообще другой? Гермиона снова и снова перебирала варианты, решала это уравнение раз за разом, каждый раз получая все тот же ответ — и что-то внутри, окаменевшее, застывшее, трескалось, крошилось, сыпалось…       Она глубоко вдохнула, запястьем утерла слезы с лица. Кажется, Малфой немного перестарался: теперь её руки были похожи на два толстых белых бревнышка. Но он позаботился о ней — и это ощущалось так странно, так… неправильно.       — Спасибо, — Гермиона не смотрела ему в лицо — ей казалось, что сейчас она не вынесет его взгляда, каким бы ни он ни был — ни насмешливого, ни сочувственного. Особенно сочувственного. — Нужно создать ему собственную территорию.       — Сиди уже. Я сделаю.       Она помотала головой и поднялась на ноги. Голова закружилась, но это ничего. Это пройдет.       — Я сама.       Держать палочку было неудобно — мешал толстый слой бинтов, но она справилась. Приманила чарами рулон чистого брезента и, оглянувшись на понурого, застывшего в своем горе малыша — но посмотрела почему-то на злого, как разъяренная мантикора, Малфоя, — снова ступила на тропу, что вела к пещере.       Этот ребенок потерял сегодня все. Но, по крайней мере, она может попытаться сохранить для него кусочек того, что было домом.

***

      Quelle imbécile! Tellement idiote!.. Pour quoi, putain, он купил десять пар перчаток из прочнейшей драконьей кожи?! Для того, чтобы они лежали мертвым грузом в чемодане, пока cette conne пытается удержать виверну голыми руками?!       Ему хотелось наорать на нее — и он наорал, вот только легче не стало, потому что Грейнджер будто не слышала вовсе. Может, это яд виверны действует так отупляюще?.. Драко взглянул на маленького крылатого ящера — почти с ненавистью. Он был готов пнуть его, чтобы он полетел через все поле, как квоффл, прямиком в кольцо!.. Putain de connerie; у него всегда была кишка тонка поднять руку на что-то более разумное, чем флоббер-червь. От злости Драко пнул камень, но стало только хуже: теперь у него болела нога. Он плюхнулся туда, где еще недавно сидела Грейнджер — капли её крови бурели на траве, — и зарылся руками в волосы. Как, как можно быть… такой?! Спасти ему жизнь — и так бездумно рисковать собственной, орать на него за беспечность — и самой проявлять легкомыслие на грани безрассудства?! Зачем вообще надо было держать этого звереныша?! С уродливым крылом он все равно не сбежал бы далеко, а если бы даже и сбежал… Драко вдруг очень отчетливо понял: ему не было бы жаль. Да, может, в моменте он и разозлился бы на нее за то, что упустила редкий экземпляр, но, если выбирать… Он, Мерлин всемогущий, никогда не хотел бы бинтовать её кровоточащие руки.       — Она тебе, между прочим, добра желала, — буркнул Драко, с неприязнью глядя на виверненка.       Тот, разумеется, не ответил. Только заскулил — тонко, жалобно. Драко вздохнул. Посмотрел на все еще валяющуюся неподалеку тушу. Может, он голодный?..       Грейнджер вернулась в тот момент, когда он, привязав виверненыша за лапу и сняв с него сеть, подсовывал ему барана, осторожно держа тушу за обернутую носовым платком кость с противоположной стороны.       — Ты что делаешь?!       В её голосе было столько возмущения, будто он пытался его отравить!..       — Кормлю его — не видишь разве? Или яд виверн действует еще и на зрение?       — Со зрением у меня все в порядке, — отрезала Грейнджер. — А вот у тебя, кажется, нет. Ты разве не видишь, что эта туша в два раза больше него?!       — И что?       — Как он, по-твоему, должен её есть?!       — У него есть зубы, и, насколько я могу судить по их следам на твоих руках — отличные. Пусть воспользуется по назначению.       — Тушу надо разделать, — безапелляционно заявила она.       Драко хотел было сказать, что, если она так в этом уверена, пусть сама и займется, но взглянул на её руки — и прикусил язык. В конце концов, только один из них — специалист по магическим животным, и это точно не он.       Только как, nique ta mere, он должен «разделывать» этого putain барана?!       — А под разделать ты понимаешь… — осторожно забросил удочку он.       — Разрезать на части. Разделить, — бросила Грейнджер таким тоном, как будто это должен был понять даже дурак, и направилась к чемодану.       Понятнее не стало.       Драко посмотрел на бывшего барана. На виверненка. Вздохнул. Снова набросил на звереныша сеть — рисковать он не собирался, спасибо большое, — взял его в одну руку, барана — в другую, и, молясь всем богам лишь о том, чтобы не навернуться на крутой лестнице, полез со всем этим добром вслед за ней в чемодан.       Грейнджер натягивала брезент. Делать это в одиночку было чертовски неудобно, но о помощи она не просила, и вмешиваться он не стал. Вместо этого пристроил виверненка в угол сарая — пусть пока там посидит, разложил баранью тушу на столе и глубоко задумался.       Диффиндо оставило на туше лишь несколько глубоких порезов. Это определенно не годилось. Он мог бы, наверное, таким образом отрезать несколько кусочков мяса, но, казалось, Грейнджер имела в виду не это. Надо было разделить на куски — но как, если там повсюду кости?! Вероятно, требовался нож. Какой-нибудь очень большой и очень острый нож…       — В чем проблема? — осведомилась Грейнджер, заглянув в сарай.       — В инструментарии, — дал исчерпывающий ответ Драко. — Точнее, в его отсутствии.       — Там есть топор.       — Топор?..       — Да, вот же он. Даже не очень тупой, — в проскользнувшей паузе очень отчетливо читалось «в отличие от некоторых». — Держи.       Сложно вспомнить, когда он в последний раз чувствовал себя настолько же идиотом, как теперь, стоя с топором над телом невинно убиенного барана. У Драко даже мелькнула мысль, что проще было уже похоронить бедолагу и не мучить ни себя, ни его, но проблему кормежки виверненка это, к сожалению, не решит.       — А теперь надо отрубить, — назидательно сообщила Грейнджер.       — Что именно ты хочешь, чтобы я ему отрубил? — осведомился Драко.       — Ну, например, ногу. Для начала.       — Вот уж не думал, что ты такая кровожадная, — пробормотал он.       Он выбрал примерное место. Прицелился. Опустил топор. Он вошел едва ли на дюйм — даже от Диффиндо толку было больше.       — Надо размахнуться, — нетерпеливо сказала Грейнджер. — Посильнее.       Посильнее?.. Драко поднял руку с топором выше, чувствуя, как наливается тяжестью плечо. А потом, вложив столько сил, сколько еще оставалось, опустил его на труп уже и без того изуродованного несчастливым посмертием животного.       Не исключено, что в последний момент он зажмурился.       Раздался треск. Драко осторожно приоткрыл глаза. Топор гордо торчал из столешницы. Баран лежал все такой же целый и неделимый, как раньше, и гнусно хихикал мерзким голосом.       А, нет. Это хихикала Грейнджер.       — Малфой, ты что, никогда в жизни не держал в руках топора?       — Ты, наверное, не поверишь, но до этой минуты я никогда не испытывал в этом необходимости.       — Смотри, я тебе покажу.       Она попыталась взять топор, но он застрял намертво. Дернула — безрезультатно.       — Демонстрация просто поражает воображение! — Драко изобразил аплодисменты. — Нет, правда, Грейнджер. Никогда не видел ничего более захватывающего.       Она метнула на него уничижительный взгляд, достала волшебную палочку, направила её на топор и прежде, чем он успел её остановить, произнесла:       — Акцио, топор.       Он оттолкнул её в сторону в последний момент. Топор, вращаясь в воздухе, пролетел через то место, где она только что стояла, и гулко вонзился в стену.       Повисло молчание.       — Знаешь, — задумчиво проговорила Грейнджер. — Мне кажется, он пока не очень голодный.       — Я тоже так думаю, — энергично кивнул Драко, чувствуя, как губы неотвратимо разъезжаются в улыбке.       — И вполне может подождать, пока мы немного…       — Поумнеем?       Горло щекотал подступающий смех. Драко видел, как подергиваются уголки рта Грейнджер — но она держалась, и он тоже пытался сдерживаться.       — Отдохнем. Я хотела сказать — немного отдохнем.       Отдохнуть и в самом деле не мешало бы. Еще не было и полудня, но из-за раннего подъема и более чем насыщенной первой половины дня казалось, будто утро осталось далеко-далеко в прошлом. Полет виверны, когти у лица, Грейнджер и испанцы, Грейнджер и детеныш, Грейнджер и её исполосованные порезами, испещренные укусами, окровавленные руки… Он бы дорого отдал за возможность расслабиться в горячей ванне, поплавать в бассейне или хотя бы полежать пару часов и осмыслить все то, что произошло сегодня, но нужно было привести себя в порядок и отправляться в Министерство. В пещере и вокруг нее осталось достаточное количество дерьма, чтобы убедить кого угодно, что она была гнездом виверн — а значит, его обязательства перед мадам Моретт выполнены. Теперь можно потребовать плату…       Драко прикидывал, как бы провернуть это так, чтобы отделаться от почти неизбежного ужина, когда подошел к номеру и обнаружил, что дверь не заперта. Грейнджер уже скрылась в своем номере. Это, пожалуй, к лучшему. Драко нащупал в кармане волшебную палочку и осторожно толкнул дверь.       Стройную, как колонна, фигуру у окна он увидел сразу. Фигуру той, кого здесь быть не должно.       — Nom de Dieu, что ты здесь делаешь?