Мы собрали зоопарк

      Грейнджер выглядела так, будто он предложил ей отужинать бочкой флоббер-червей. Предварительно препарируя каждого при помощи ножа и вилки.       — Прости, что? — переспросила она.       — Перруж. Мои родители. Ужин, — дал краткую сводку Драко, надеясь, что этого окажется достаточно.       Грейнджер издала такой звук, будто подавилась воздухом. Драко вздернул бровь: в чем, собственно, проблема?       — В чем проблема? В чем проблема?! Да, отвислая мошонка Салазара, вообще никаких проблем! Ты просто предлагаешь мне зайти на ужин к твоему папочке, Пожирателю смерти, который хотел стереть с лица земли меня и таких, как я!       Что-то покачнулось внутри; потемнело, как темнеет вода от растревоженного ила. Она была там; он не собирался ничего объяснять; он, bordel de merde, никогда не думал, что придется что-то объяснять ей.       — Вообще-то я тоже был Пожирателем смерти, — медленно проговорил Драко. — И это не мешает тебе со мной работать.       Прошло пятнадцать лет, mon Dieu!..       — Если забыл, ты не оставил мне выбора! — в ярости прошипела она почти парселтангом.       — Если между своими принципами и потенциальной возможностью заслужить должность ты выбрала последнее, значит, эти принципы довольно гибки, не так ли? — вздернул бровь он. — В таком случае не вижу, почему бы тебе не сходить на ужин. Ради той же должности, между прочим.       — Может быть, потому, что в последний мой визит к твоей семье меня пытала твоя тетка?! А вы, вы все смотрели, даже не думая помочь?!       Стеклянный купол, надежно хранивший в себе все самые темные его воспоминания, треснул. Удушливый, черный туман начал сочиться из трещины. Драко тряхнул головой, отгоняя его.       — Помочь? Салазар, не верю, что ты сейчас серьезно.       — То есть ты считаешь нормальным то, что Беллатриса меня пытала? Все, что тогда случилось — ты считаешь нормальным? — выплюнула Грейнджер.       — Я видел вещи и похуже, Грейнджер, — усмехнулся Драко. — Я видел, как людей убивали. Как пытали часами, снова и снова. Как профессора Хогвартса сожрала Нагайна — у меня на глазах.       — И ты ничего не сделал!       — А что, по-твоему, я должен был сделать? — вкрадчиво спросил он, делая шаг ближе. Ближе и ближе, до тех пор, пока ей стало некуда отступить, и не осталось другого выхода, кроме как взглянуть правде в лицо. Ему в лицо. — Закрыть тебя собой? Напасть на Беллу? Или сделать еще какую-нибудь глупость, за которую пришлось бы заплатить жизнью — и своей, и моих родных? Что-то я не заметил, чтобы вы собирались жертвовать своими жизнями ради меня!       Она сжалась, но не отступила. Глупая, глупая Грейнджер!..       — Ради тебя?! — её руки сжались в кулаки. — При чем здесь вообще ты?       — А тебе никогда не приходило в голову задуматься, чем мы заплатили за ваш побег? Как нас — всех нас — за него наказали? Тебя пытали Круциатусом, это правда. Но сколько это продолжалось? Минут десять? Пятнадцать? Темный Лорд делал это часами! И это не шло ни в какое сравнение с пытками Беллы — а я могу сравнивать, поверь, — теперь он был так близко, что почти шептал ей на ухо. И видел, как этот шепот вливается в её маленькое розовое ушко, как просачивается в череп, как застревает внутри. И он хотел, Мерлин, как же хотел, чтобы он застрял там навсегда!.. — Он не только ломал тело, он вскрывал душу, крушил все защиты, забирался под кожу. Тебя пытала Белла, и ты хотя бы могла позволить себе роскошь её ненавидеть. Я видел лицо своей матери — обезумевшей, ликующей, поднимающей палочку снова и снова. Я видел своего отца. Всех, кто был мне хоть сколько-нибудь дорог — и они рвали меня на части. Они умирали у меня на глазах, воскресали и умирали снова — целую вечность, Грейнджер. И никто не пришел нам на помощь, никто нас не спас.       — Да если бы вы не вызвали Волдеморта, ничего бы этого не было! — выкрикнула она в отчаянной попытке защититься. Напрасной — он знал. Теперь это внутри нее, теперь будет преследовать так же, как когда-то преследовало его. Она уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но он почти не заметил этой жалкой попытки.       — Ты действительно, на самом деле считаешь это вопросом выбора? — спросил он почти ласково, опираясь рукой на стену за её головой. Загоняя в ловушку, как когда-то — Салазар, ей лучше бы никогда ему об этом не напоминать!.. — загнали его. — Если бы мы его не вызвали, не дожили бы до утра. Предателей он никогда не щадил.       — Да откуда бы он…       — Откуда? Белла, Сивый, егеря — они были бы счастливы ему рассказать, и ты это знаешь. Боже, Грейнджер, да с тем же успехом вы могли не попадаться егерям — что вам стоило?! А раз уж попались, могли бы избавить нас от многочасовых пыток. Просто остаться, просто пожертвовать своими жизнями! Но вы этого не сделали, верно? Так какого хрена ты смеешь требовать этого от меня, если это так просто?!       Выстраиваемые годами стены рухнули, похоронив под собой всю отстраненность и сдержанность. Он почти кричал, кричал ей в лицо — но уже не мог иначе.       — Я не требую! Но вы… вы… — растерянно залопотала она.       — Мы были плохими Пожирателями, а вы — хорошими спасителями волшебного мира, в этом все дело? Поэтому мы должны были пожертвовать своими никчемными жизнями ради вас? А если не сделали этого, то должны чувствовать себя виноватыми и искупать эту вину всю оставшуюся жизнь? Как это чудесно, Грейнджер, как удобно, когда можно разделить все на черное и белое, когда можно рассортировать и наклеить ярлыки! И не видеть за этими ярлыками ни чужой боли, ни жизни, ни живых людей! Господи, как же я это ненавижу: беспардонная болтовня, слова-пустышки, присвоенные идеалы!.       Он оттолкнулся обеими руками от стены и отошел — почти сбежал — в противоположный конец комнаты. Внутри все дрожало, мелко тряслось от ярости и с новой силой вспыхнувшей боли — будто она только и ждала все эти годы, копила силы, дожидаясь момента. Ему было плевать. Плевать на презрительные взгляды, острые слова, пустые обвинения тех, кто там не был, кто понятия не имел, через что ему — им всем! — пришлось пройти. Но Грейнджер!.. Она не задавала вопросов, не бросалась лозунгами, не делала прозрачных намеков. В какой момент ему показалось, что это молчание равно принятию? Почему, почему он решил, что уж она-то — знает, она — должна понимать? Ни черта она не должна ни ему, ни кому-то еще; она ничем не лучше других. Все та же ограниченность, отсутствие воображения, а может, просто желания поставить себя на место другого, понять…       Никто никогда не поймет. Для того, чтобы понять, недостаточно быть там — надо стать им, влезть в его шкуру, прожить то, что прожил он. Не стоит ждать от людей невозможного, и тем более требовать.       Но как же, как же он ошибся, думая, что она…       За спиной хлопнула дверь. Драко распахнул мини-бар, плеснул на два пальца виски, но, не донеся стакан до губ, швырнул в стену.       По белой штукатурке расплылось безобразное коричневое пятно.

***

      Гермиона захлопнула за собой дверь так, будто за ней гналась венгерская хвосторога. Огляделась по сторонам, схватила вазу со столика и что было сил запустила её прямиком в стену. Цветы, осколки, вода брызнули во все стороны; все еще недостаточно.       — Черт, черт, черт!..       Сердце стучало сразу везде — в груди, горле, висках; руки тряслись, в ушах шипел вкрадчивый шепот. Она с размаху рухнула на диван, уперла локти в колени, запустила пальцы в волосы.       Слова-пустышки, присвоенные идеалы…       Да что он знал?! Что он знал, черт возьми?! Воспоминания мелькали перед глазами, словно кадры очень-очень ускоренного фильма, и она пыталась остановить, выбрать хоть что-то, зацепиться…       Но в ушах стучало: «Темный Лорд делал это часами!.. Он вскрывал душу, ломал все защиты, забирался под кожу…» Кого увидела бы она? Гарри? Рона? Маму или папу? А может, то, как все они умирают — все, все, только не она, обреченная гореть в этом огне до тех пор, пока кто-то не решит, что с нее достаточно…       К горлу подкатила тошнота, слюна налилась кислотой. Она опрометью бросилась в ванную — и едва успела добежать, прежде чем её вырвало. Пятнадцать лет, пятнадцать лет… Давно не приходили воспоминания, давно не снились кошмары — и одним разговором, парой фраз, горячим шепотом у самого уха — так, что дыхание касалось волос — проклятый Малфой швырнул её обратно!..       Или она его?       Все, что она знала до этого дня, все, во что свято верила, вдруг дрогнуло, поплыло. Нет, нет! Это игра словами, сплошная софистика, чтобы оправдать себя в собственных глазах — а теперь еще и в её. Это она была жертвой в той ситуации! Это её, Гарри и Рона привели в Малфой-мэнор на казнь, это её пытали, это у них не было никакого выбора! А Малфои сами выбрали свой путь, когда решили присоединиться к Волдеморту!       Как будто у них кто-то спрашивал.       И что? У Регулуса Блэка тоже не было выбора, но он предпочел пожертвовать жизнью ради других! А эти просто стояли и смотрели, как её пытают, стояли и ждали, пока прибудет их господин, чтобы их убить!       Но что они могли сделать? На самом деле — что?..       Они могли помочь. Могли вышвырнуть егерей, могли стереть им память, могли…       Две палочки: у Драко и Нарциссы. Против Беллатрисы Лестрейндж, которая в одиночку справилась с егерями, включая Сивого, и даже не запыхалась. Могли ли?..       Это они, они должны чувствовать себя виноватыми! Но в голове, в сердце — уже другое. Как Гарри произносит имя, как в палатке наступает тишина — оглушительная, как они лгут, изворачиваются, но ведь даже не пытаются сражаться… Как удивился Трэверс, когда увидел её в Косом переулке в образе Лестрейндж — а ведь с их побега прошло несколько недель. Как плохо, по-настоящему плохо выглядел той ночью в Хогвартсе Люциус — с заплывшим глазом, следами пыток и побоев, в лохмотьях. Когда они оказались в Ракушке, Флер сразу же напоила её зельями; её лечили, за ней ухаживали. Позволено ли было Малфоям залечить раны после пыток? Или Волдеморт запретил даже это, превратив бесконечные, обреченные длиться и длиться мучения в часть наказания?.. Что должна была чувствовать, через что должна была пройти Нарцисса, чтобы в тот день в лесу решиться солгать Волдеморту в лицо? И каково было Малфою — Драко, Драко Малфою, — каково ему было знать, что их спасли, а к нему никто, никто не придет на помощь?..       Он обвинил её в том, что она клеит ярлыки, что не видит людей, но сейчас Гермиона проклинала себя за то, что видит слишком много. Она не хотела, но уже смотрела на прошлое — не только своими, но и его глазами, и в груди болело так сильно, и хотелось плакать, но слез не было.       Это ничего не меняет; не должно ничего менять. Она помнила — все еще помнила.       Твоего мнения, грязнокровка, никто не спрашивает!..       Сначала кошка, а следующими будут те, в чьих жилах течет нечистая кровь!       Грейнджер, они ищут магглов. Не хочешь похвалиться своими панталонами между небом и землей?       Помнила, с каким презрением смотрел на нее Люциус Малфой, как морщила нос Нарцисса. Помнила, с какой жадностью Люциус добивался от Драко положительного ответа на вопрос, Гарри ли Поттера егери привели в их поместье. С какой готовностью опознала её саму Нарцисса. И не было в этой жадности, в этой готовности ни капли сомнений, вынужденности, осознания тяжести долга, который им предстоит исполнить. Они были рады! Рады решить свои проблемы за чужой счет. За счет трех подростков, еще совсем детей…       И они заплатили. И Гермиона соврала бы, если бы сказала, что до сегодняшнего дня мысль об этом не вызывала в ней чувства удовлетворения. Справедливость — вот что это такое! Они поступили плохо, они были наказаны.       Но если бы они поступили хорошо, они бы умерли.       И какое она имела право ждать — требовать — такой жертвы? Почему была так уверена, что это она — пострадавшая сторона, перед ней должны извиниться?.. Если бы они так не сглупили, никому никогда бы не пришлось бы проходить через это. Ей не пришлось. Ему бы не пришлось. Прошло пятнадцать лет; время давно рассудило, кто был прав тогда.       Права ли она сейчас?.. Биологи говорят, все клетки организма человека полностью обновляются за семь лет; они уже дважды не те люди, что были тогда. Должна ли она в таком случае забыть все, что было, и начать все заново?..       Гермиона сидела на белом мраморном полу, подтянув колени к груди и обхватив их все еще дрожащими руками, смотрела сухими глазами в пустоту и не знала, не знала правильного ответа.