Мы собрали зоопарк

      Фертильный период в жизни женщины длится в среднем от пятнадцати до сорока четырех лет.       Почти тридцать лет. Тридцать лет, двадцать из которых уже истекли; остались в прошлом. Впереди оставалось еще десять — и ей казалось, что это очень, очень много. Что еще можно успеть все.       Правда?..       Замечание, оброненное Нарциссой Малфой, заставило Гермиону взглянуть фактам в лицо. Ей тридцать пять; у нее нет постоянного партнера и даже претендентов на это место; в обществе, в котором она живет, неприемлем концепт «ребенок для себя», а если даже вдруг она решилась бы… Что потом? Бросить все, к чему шла, чего добилась за эти годы, ради ребенка?       Да и хотела ли она этого гипотетического ребенка?.. Что она могла ему дать? Чему научить?.. Что в ней, Гермионе Грейнджер, было такого ценного, чтобы передавать это дальше, посылать в грядущее, будущим поколениям?.. Быть может, Нарцисса права, и в глубине души она давно сделала выбор, а все эти мысли о том, что все еще не окончено, что еще можно успеть — всего лишь игры разума?.. Страх признать, что выбор давно сделан; что точка невозврата пройдена бесповоротно? Было что-то острое, неизмеримо притягательное в том, чтобы, оглядываясь на прошлое, спрашивать себя: что было бы, если… Заменять один выбор другим, наблюдать, как из какой-нибудь серой минуты жизни, прошедшей незаметно и бесплодно, вырастает дивное розовое событие, которое в свое время так и не вылупилось, не просияло. Она могла бы стать счастливой австралийской девчоночкой — если бы сумела забыть, что все её друзья мертвы; могла бы стать нежной матерью — и за закрытыми дверями срывать злость на муже за несбывшуюся жизнь; могла бы сидеть сейчас в своем кабинете, вычитывая отчет и в сотый раз проверяя рабочий график на завтра… Сейчас, из этой точки случившегося будущего, следствия каждого её выбора были очевидны и просчитывались легко до скуки. Но что она скажет, когда оглянется когда-нибудь — пять, десять, тридцать лет спустя, — на эту минуту?.. Будет ли она корить себя за глупость, беспечность; или же улыбнется той прошлой, сегодняшней себе, уже зная, что все сделано правильно?..       Если бы знать.       Пожалуй, Гермиона начинала понимать, почему не только магглы, но и волшебники так хотят верить в прорицания.       Легла она поздно; ночью спала мало и беспокойно; проснулась еще до рассвета. В чемодане еще царила полновластная шотландская ночь, но Гермиона не стала откладывать кормежку: кто знает, как сложится сегодняшний день. Без четверти семь она вышла из гостиницы, сжимая ручку чемодана. Они с Малфоем не договаривались; да и глупо, наверное, было рассчитывать, что он встанет в такую рань после вечеринки, которая, вероятно, закончилась только под утро и вряд ли в одиночестве.       Но он уже был там.

***

      Драко нервничал.       До ужина, во время и после ему казалось, что все идет хорошо. Но, когда он вернулся с Женевьев, Аннет и Дениз из оранжереи, Грейнджер уже не было. И нет, замечание матери о том, что «в её возрасте свойственно быстро уставать», ничего не объяснило, а скорее, встревожило еще больше.       Это Грейнджер-то, которая была способна пройти несколько миль по дикому лесу в поисках лекротты, а потом еще столько же — обратно, устала от званого ужина?!       Чушь.       Он был полон решимости узнать, что на этот раз откололи его драгоценные родители, вот только понятия не имел, как подступиться. Грейнджер точно не из тех, кто станет жаловаться. Но она заговорила сама:       — Извини, что вчера ушла, не попрощавшись. Разболелась голова.       Голова, значит?.. Человечество не смогло бы придумать более банальной и затасканной отговорки, даже если сломало бы все семь миллиардов голов. Драко перехватил её локоть, вынуждая остановиться и повернуться к нему лицом.       — Грейнджер, если моя мать или мой отец чем-то тебя обидели, я должен об этом знать.       Она тупо посмотрела на него; перемигнула большими глазами.       — Нет, Малфой. Нет. Все в порядке. Просто… я вчера услышала то, что меня расстроило.       — И что же это?       — Ты знал, что территорию этого заповедника собираются сократить больше, чем в два раза, и заодно зачистить его от животных, чей класс опасности выше третьего?       Не то чтобы он знал. Но такие вещи происходили повсеместно; даже для него они не были новостью. Неужели Грейнджер не знала?       — Я… — она отвела взгляд и закусила губу, чтобы та не дрожала. Но он заметил. — Я не думала… Если подумать, то и Зевс, и крылатые кони, и тем более Виви — все они четветого класса опасности. И — уничтожить? Их — уничтожить?.. У меня просто не укладывается в голове.       Драко усмехнулся — он, кажется, понял, что происходит.       — Когда они перестают быть просто строками и столбцами цифр на бумаге, становится сложно, не так ли?       Она ответила на это долгим взглядом, а потом просто кивнула.       — Мне нечем тебя утешить, Грейнджер, — развел руками он. — Мы не сможем помочь всем. Но кому-то все-таки можем, так что…       Они продолжили путь. Ямы-ловушки по-прежнему оставались пусты: то ли она выбрала неудачное место, то ли звери были вовсе не так глупы, чтобы попасться на такую простую обманку. Зато в загоне, где еще вчера скучала только одна самка йейля, теперь было настоящее столпотворение. Двое детенышей и раз, два, три… Драко насчитал пятерых взрослых особей. Он хотел было сказать, что хватит и пары с детенышами, но потом махнул рукой. Тремя клыкастыми антилопами больше, тремя меньше… Только надо все-таки выяснить, чем они питаются.       Они, как всегда, разделили обязанности. Он перенес местность на брезент; вместе они натянули его в свободном загоне, а затем Грейнджер занялась перемещением животных. С детенышами было проще всего; взрослые, отупевшие то ли от усталости, то ли от голода, последовали за ними почти без сопротивления. Краем уха он слушал журчание её голоса: мягкое, успокаивающее, и одновременно оглядывался по сторонам. Всю ночь шел дождь, в лесу было сыро. Кусачие улитки попрятались, но неприятное ощущение скрытой от глаз жизни, которая непрестанно наблюдает за ними, никуда не делось. Драко заметил свисающий с одной из веток зеленый шипастый кокон. Для бабочки слишком крупный — что же это может быть?.. Он протянул руку. Словно издалека донесся вопль Грейнджер:       — Не трогай!..       А потом перед глазами взметнулось сине-зеленое — и все померкло.

***

      «Мне нечем тебя утешить»! Как будто ей требовалось утешение!..       Что-то можно было сделать; Гермиона была уверена — можно. Да, сокращение магических территорий — общая проблема волшебников всего мира. С каждым годом становилось все труднее защитить эти территории от магглов, скрыть их от посторонних глаз. Но разве вложенные пространства, подобные их чемодану — не выход? Разумеется, чтобы животные могли существовать автономно, эти вложенные пространства необходимо размещать внутри естественных ареалов обитания, чтобы сохранить кормовую базу, но наверняка можно как-то рассчитать соотношение реального и магического пространства, чтобы обеспечить всем необходимым… Просто никто не хочет этим заниматься!       А она сама? Разве ей хоть раз приходило в голову нечто подобное? Нет, она точно так же просто перенесла границу магической части Килдерского леса, когда это стало необходимым. Конечно, они перегнали магических животных и существ, всех, кого нашли, но последствия… О последствиях тогда никто и не думал.       Она перемещала йейлей в чемодан, одновременно пытаясь понять, чем же их кормить. С одной стороны — рога, копыта. Типичные травоядные. С другой, зачем-то же им нужны эти клыки и поворачивающийся механизм рогов? В сарае лежали запасы баранины для Виви; если йейли хищники, они, должно быть, голодны и набросятся на мясо без раздумий. Гермиона уже повернулась к Малфою, чтобы сказать ему принести в загон баранину — и обмерла. Он тянул руку к ярко-зеленому, шипастому кокону. И она знала, Мерлинова немытая промежность, знала, что это за кокон!       — Не трогай!..       Он не услышал; она не успела. Пикирующий злыдень, почуяв жертву, мгновенно развернул свои сине-зеленые крылья — и накрыл ими лицо Малфоя. Гнев вскипел в ней — на него, на себя, на всех вокруг. Не успев задуматься о том, что делает, Гермиона в три прыжка достигла Малфоя, схватила злыдня за хвост, рванула — он отлепился от лица с характерным чпокающим звуком; будто бутылку откупорила, — и, прокрутив несколько раз, отшвырнула подальше.       Глупость, глупость. Он же вернется!..       Выхватив наконец палочку, она встала в стойку, готовая в любую секунду наколдовать Протего. Но лес оставался недвижим: ни одного проблеска яркой, морской синевы.       Малфой стоял, даже не шелохнувшись. Левый глаз у него покраснел; лопнувшие сосуды покрывали белок, словно трещины. И при этом на губах блуждала отрешенная, рассеянная, почти счастливая улыбка сумасшедшего, полубезумного идиота…       Хлоп!       От пощечины его голова мотнулась в сторону; раскаяние расплавленным металлом обожгло душу. Гермиона обхватила ладонями его лицо; наклонила к себе, заглянула в глаза.       — Малфой, Малфой, ну пожалуйста… Драко! Ты слышишь меня? Господи, хотя бы моргни, если слышишь…       Слезы туманили взгляд. Это она недосмотрела; она не предупредила, она виновата, она…       — Вот господом меня еще ни разу не называли. Что ты делаешь, Грейнджер? Собираешься меня поцеловать?       За вторую пощечину ей даже не было стыдно.

***

      Как ни старался, Драко ничего не мог вспомнить.       Он ждал, пока Грейнджер переведет йейлей в чемодан, глазел по сторонам… а потом моргнул — и вот она стоит прямо перед ним, держа его лицо в ладонях. Он видел так ясно: распахнутые, блестящие, как поверхность озера, глаза, тонкие вырезы ноздрей, дрожащие губы…       Да что он как мальчишка какой-то, honnêtment!..       Она звала его по имени… Впрочем, в последнем Драко не был очень уверен. И за что она опять ударила его по лицу?..       Спрашивать было бесполезно: разъяренная Грейнджер запихала его в чемодан, вручила книгу Скамандера, открыла на странице с описанием пикирующего злыдня и заявила, что, пока он не прочтет её — только статью или книгу целиком? Она не уточнила, а он не решился спрашивать, — из чемодана не выпустит. Статью он прочитал и, в принципе, согласился с Грейнджер в том, что пощечину он, пожалуй, заслужил. А ведь Скамандер, vieux salaud, рассказывал, что один такой злыдень спас ему жизнь!.. Вот только он — не Скамандер, его животные спасать не будут. Максимум — сожрут, и хорошо, если хотя бы подавятся…       — Ну, допустим, я дочитал. Впредь обязуюсь, увидев такую штуку, бежать без оглядки. Или что надо делать при встрече со злыднем? Там, видишь ли, не написано.       Грейнджер метнула в него недобрый взгляд и поджала губы. Как будто тем, что чудом не остался без мозга, он нанес ей личное оскорбление!.. Это он здесь, между прочим, пострадавший…       На мгновение в голове вспыхнула картина того, как Грейнджер ласково гладит его лицо, заглядывает в глаза, нежно спрашивает, как он себя чувствует…       Nom de Dieu, какой бред.       — Я думаю, нам нужно двигаться дальше, — сказала она, снимая уже ненужные барьеры. — Мы никого не поймали, потому что двуроги, вероятнее, ушли глубже в лес. Поэтому…       В кустах что-то зашуршало. Драко резко обернулся, одновременно вскидывая палочку: позволять всяким тварям жрать свой мозг он больше не собирался!.. Вот только это был вовсе не злыдень.       Из чащи леса на него смотрела громадная рогатая тварь с щупальцами вокруг рта, свисавшими с морды на манер бороды. И, судя по глухому, полному ярости рыку, тварь была голодна.       Твою ж мать!..