Сирень или белые лилии

Лучезарно улыбаясь, Романов влюблёнными глазами глядел на Париж, одетого по последнему слову моды. Они гуляли по одному из многочисленных парков Санкт-Петербурга, вдыхая аромат листвы и цветов. Прохожие неторопливо бродили по дорожкам, обрамленным зелеными кустами, и смеялись чему-то своему; кто-то в полный голос, кто-то робко опуская взгляд. Но никто, казалось, не хмурился — погода была слишком приятной и свежей. Невольные улыбки людей украшали этот майский день. В голубом небе не было ни облачка. Солнечные лучи мягко ложились на светлую кожу Питера, бегали золотистыми бликами по серьгам Пьера. Подул теплый ветерок, от которого непослушная порядка выбилась из прически Александра. Заметив это, де Сенье убрал прядь за ухо возлюбленного, невесомо коснувшись его кончиками тонких пальцев. У Романова сперло дыхание. Они оба остановились, глядя друг другу в глаза. — Alexandre, — де Сенье завороженно рассматривал своего ангела, любимого ангела, — Tu es le plus bel ange. Je t'aime tellement. — Oh, Pierre, je t'aime aussi, — прошептал Романов с едва заметным русским акцентом, который до безумия нравился французу. Как же счастлив был Пьер, каким же теплом отдавалось в груди каждое действие, слово, касание. Парк цветущего Петербурга и непосредственно воплощение этого города, такое же цветущее, рядом с ним — все, в чем Париж нуждался. Неужели любовь всей его жизни, единственный, кто мог сделать его по-настоящему счастливым — это Александр Романов? Выяснилось, что да. А также выяснилось, что ни роскошь, к которой Пьер привык, ни обожание других не может заполнить гнетущую пустоту внутри. Зато теперь, здесь и сейчас, он действительно счастлив. Сладкая, нежная картинка мгновенно начала рассыпаться, словно карточный домик. Отчаянно цепляясь за крупицы образа Александра, де Сенье не открывал глаза и жмурился сильнее и сильнее, пока к нему не пришло понимание тягучей безнадёжности. Лёжа в кровати в собственной квартире, он чуть приподнялся на локтях и оглянулся: вокруг темнота, лишь из окна лился тонкий серебристый свет луны и огней ночного Парижа. Он бросил взгляд на часы. До будильника оставалось четыре часа. Пьер не заметил, как обжигающие слезы хлынули из глаз, не заметил, как вопросительно прошептал: — Alexandre? Конечно, ему никто не ответил. Болезненная, терзающая тишина сводила его с ума, ровно как и осознание того, что счастье, до которого он успел дотронуться, было сном. Всего лишь выдумка его больного влюбленного мозга, жестокая шутка подсознания. — Alexandre, sois avec moi, je t'en supplie! Viens, mon ange! — Пьер сорвался на истерический крик, рыдая и сжимая руки в кулаки. За последние двести лет это был не первый подобный инцидент. В начале XIX века, когда Париж во второй раз встретился с Петербургом, тот предстал перед ним не робким мальчиком как при знакомстве, а статным и уверенным юношей с невероятным чувством стиля, хорошо поставленным голосом и чем-то неуловимо цепляющим в обворожительной внешности. Впервые сердце Пьера пропустило удар, когда он смотрел на кого-то другого. Да, его постоянно окружали знатные особы из высшего общества, среди них были очаровательные дамы и привлекательные джентльмены, но их красота не заставляла любить так пылко и нежно, как красота Петербурга. Но не только внешность Александра интересовала Пьера. Его чувство такта, незаурядный ум и богатый внутренний мир, о котором де Сенье успел узнать в ходе бесед на многочисленных балах, — все это и многое другое делало Романова особенной фигурой в жизни французской столицы. Но в 1812 году произошел занимательный разговор, расставивший все точки над «i»: — Vous etes comme un ange! Мне чужды многие чувства, но я убежден, что влюблен в Вас! — Мое сердце навеки отдано другому, мой дорогой друг. Я верю, что Вы поймёте меня. Он понял, он конечно же понял его, но от этого понимания не стало легче. Отказ не погасил огонь, он разжёг его с новой силой. Следующие несколько лет его мучали подобные сны, прекрасные сны с неприятными последствиями. В них Пьер с его «русским ангелом» прогуливались по улицам Парижа или Петербурга, любуясь пейзажами и друг другом, забывая о формальностях, а утром француза пронизывало жестокое осознание. В двадцатом веке они почти что не виделись, но он слышал, что для Романова то был век тяжких страданий: революция, война, блокада, «лихие» девяностые. Проблемы были и у Пьера, поэтому часто придаваться мыслям о его cher ami не удавалось. Но иногда он все же думал об Александре, о том, как он, вероятно, изменился с их последней встречи. О том, как ему, судя по рассказам других столиц, плохо, о том как же ему, Парижу, хотелось быть рядом. Несколько снов с Петербургом, тогда Ленинградом, ему тоже снилось, но это не являлось главной проблемой. Начало двадцать первого века. Мир кардинально изменился, ровно как и тоска Парижа по Александру — она стала ещё острее. И теперь он не знал, что делать. С одной стороны рационально было бы переключить внимание с Романова на что-нибудь другое (или на кого-нибудь другого), но, черт побери, каким образом?! А с другой стороны хотелось написать ангелу письмо, или даже самому приехать в Петербург, чтобы... Чтобы что? Чтобы хоть на несколько мгновений почувствовать себя «рядом» с любовью всей жизни, чтобы тот узнал, как сильно Пьер его любит и как отчаянно в нем нуждается. Может, в этом веке Париж его заинтересует. Может, в последнее время он сам вспоминал Пьера? От этой мысли на секунду стало радостно, но это не проверенная правда, а лишь оптимистичный прогноз, который, вероятно, разнится с реальностью, а потому доверять ему было бы глупостью. Несмотря на всю безрассудность варианта с поездкой, постепенно он казался все более и более привлекательным. «Je m'occuperai de tout demain. Je viendrai te voir, Alexandre» — подумал де Сенье, перед тем, как лечь. Через несколько минут он заснул и проспал всю ночь без сновидений.