Шепот в эфире

На следующий вечер он вернулся. Он сказал себе, что это просто любопытство. Что ему интересно, работает ли эта рухлядь вообще. Что он спустится на пять минут, покрутит ручку и уйдёт. Он просидел в подвале три часа. Радио молчало. Шипело. Трещало. Иногда сквозь помехи пробивались обрывки музыки — джаз, который никто не играл уже лет пятьдесят, старые записи, чьи-то голоса на незнакомых языках. Люцифер крутил ручку миллиметр за миллиметром, ловя мёртвый эфир, и злился на себя за то, что не может остановиться. А потом он услышал голос. Сначала Люцифер подумал, что ему показалось. Что это просто ещё одна запись, ещё одно эхо старой передачи. Но голос был слишком... живым. Слишком близким. Будто кто-то говорил прямо в ухо, шёпотом, на самой границе слышимости. «...снова эта дурацкая улыбка. Свести бы её плоскогубцами. Хотя нет, сначала раскалить докрасна, чтобы кожа плавилась, а потом уже плоскогубцами. Чтобы запомнил. Чтобы больше никогда не вздумал...» Люцифер замер. Пальцы вцепились в ручку настройки так, что костяшки побелели. Голос был знакомым. До тошноты, до дрожи, до мурашек, побежавших по позвоночнику. Это был Аластор. Но не тот Аластор, которого знали все. Не радио-демон с вечной улыбкой и хриплым смехом. Этот голос говорил тихо. Устало. Без наложения, без эффектов, без масок. «...потому что нельзя. Потому что улыбка — это лицо. Это визитная карточка. Без неё они увидят то, что под ней. А под ней...» Пауза. Тяжелый вздох. Шорох — будто Аластор провёл рукой по лицу, по волосам, по этим дурацким рогам, которые вечно мешались. «...а под ней ничего. Пустота. Статика. Белый шум, который все принимают за угрозу, а на самом деле это просто... просто вой. Собачий вой на частоте, которую никто не ловит. Потому что не хочет ловить. Потому что проще думать, что я — монстр, чем представить, что я...» Голос сорвался. Шипение. Треск. И снова тишина. Люцифер сидел не дыша. Его сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. Он слышал это. Он слышал Аластора без брони. Без кожи. Без костей. Голого, дрожащего, настоящего. Он должен был выключить радио. Должен был уйти и забыть, что вообще сюда спускался. Это было вторжение. Грязное, подлое, непростительное. Хуже, чем подглядывать в замочную скважину. Он забрался в чужую голову, в чужие мысли, в ту самую тишину, которую Аластор так тщательно прятал за своими помехами. Но рука не слушалась. Он включил радио снова. «...интересно, он сегодня снова будет смотреть? Этот его взгляд — будто рентген, будто он видит, как у меня внутри всё искрит и плавится. Бесит. До скрежета зубовного бесит. И... и хочется, чтобы смотрел ещё. Чтобы не отводил глаза. Чтобы прожёг во мне дыру и увидел наконец, что там, на дне. Что я...» — Что ты? — прошептал Люцифер в пустоту подвала. Радио молчало. Он просидел там до утра.