Перерождение: внезапная ясность

— Ду… Ду… Под взглядами десятка глаз, в которых не было ни капли доброжелательности, он даже говорить нормально не мог. А когда услышал, что Ду Кан хочет посмотреть документы, его душа буквально вылетела из тела от ужаса. Ду Кан подождал немного. Но, увидев, что тот даже не двигается, его лицо становилось всё темнее и темнее. В конце концов он холодно фыркнул, шагнул вперёд и сам вырвал бумаги из рук мужчины. Он развернул их и посмотрел. Перед ним были: строка за строкой — перечисленные преступления, громкие и праведные обвинительные формулировки, и размазанный, нечитаемый отпечаток руки. По дороге сюда Ду Кан ещё молился, чтобы всё оказалось не так плохо. Он надеялся хотя бы на то, что ситуация не пойдёт по самому ужасному сценарию, чтобы город Лиюнь в глазах Фан Лао и других руководителей, которые вот-вот прибудут, не выглядел полностью безнадёжным и нелепым. Но сейчас реальность словно дала ему пощёчину. Жёсткую. Без малейшего сожаления. — Прекрасно… прекрасно… — произнёс он. Он швырнул стопку уже испорченных бумаг на стол. На его лице была улыбка, но в этой улыбке уже собиралась буря гнева. — Очень хорошо написано. Работаете вы просто блестяще. Он поднял взгляд: — Как тебя зовут? Тот, к кому был обращён вопрос, не смел открыть рот. Его ноги дрожали так, что он едва держался на ногах. Тогда вперёд вышел начальник Дэн и представил его: — Его зовут Сунь Лайсинь. Он шурин заместителя начальника Лю. Обычно отвечает за район улицы Байма. Но Ду Кан сразу уловил ключевое слово в этой фразе. Он несколько раз кивнул и медленно повторил: — Очень хорошо… очень хорошо. Улица Байма — самый оживлённый район нашего города Лиюнь. Наверное, там жирный поток денег. И доверить управление таким местом собственному шурину… Он слегка усмехнулся. — Назначение кадров у Лю Цишэна… — настолько правильное, что у меня просто нет слов. В Лиюне Ду Кан занимал высокую должность. И всё, что раньше показывали ему подчинённые, всегда выглядело мирно и благополучно — словно вокруг сплошные песни и танцы. Но теперь, когда один за другим стали вскрываться слои правды, он обнаружил, что реальность куда грязнее, чем даже та нижняя граница, которую он в душе допускал. И самое ужасное — всё это было выставлено напоказ прямо перед Фан Лао. Можно было не сомневаться: пройдёт совсем немного времени — и эта история разлетится по всему городу. А он, как руководитель, станет посмешищем для всей провинции Цюньнань. Говорят: человеку нужна честь, как дереву — кора. Стоило Ду Кану подумать о последствиях — и ему казалось, что он готов прямо сейчас выплюнуть кровь. В его груди бушевала ярость, словно штормовое море, которое вот-вот прорвёт все преграды. А уж к тем, кто всё это устроил, его гнев был тем более невыносимым. Он сам взял ключ и отстегнул замок, которым Линь Цзинчжэ был прикован к стулу. С горькой усмешкой он сказал: — Соученик… тебе пришлось натерпеться. Его секретарь уже заранее приготовил влажное полотенце и стоял рядом. Теперь он быстро подошёл, помог Ду Кану поднять Линь Цзинчжэ на ноги и начал вытирать его руку, испачканную густой красной штемпельной краской. — Я сам, — сказал Линь Цзинчжэ. Он был недоволен происходящим, но давно уже вышел из того возраста, когда люди срывают злость на всех подряд. К тому же он не любил, когда кто-то слишком близко вторгался в его личное пространство. Поэтому он просто взял полотенце и добавил: — Спасибо. Ду Кан сказал ему: — Не волнуйся. Я обязательно добьюсь для тебя справедливости. Эти слова были сказаны очень смиренно. Но на самом деле они предназначались не столько для Линь Цзинчжэ, сколько были клятвой, произнесённой перед Фан Лао. Линь Цзинчжэ не знал, кто эти люди и какое положение они занимают. Но по поведению Сунь Лайсиня он уже мог примерно догадаться, что перед ним люди не простые. Линь Цзинчжэ вообще был человеком разумным. Он вытер руку, затем небрежно бросил мокрое полотенце на стул, на котором только что сидел, слегка кивнул и спокойно сказал — настолько спокойно, что совершенно не походил на школьника, которого только что так грубо принуждали: — Вам не нужно извиняться. В конце концов, это ведь не ваша вина. В такой момент услышать подобные слова — причём слова, которые явно смягчали его положение перед Фан Лао — для Ду Кана было почти невозможно выразить благодарность. И потому, когда он повернулся к Сунь Лайсиню, который всё ещё стоял в растерянности, его гнев вспыхнул ещё сильнее. Именно эта свора подонков, которые обманывают начальство и скрывают правду, чуть не устроила ему катастрофу невиданного масштаба! В этот момент он буквально ненавидел их до глубины души. Сунь Лайсинь стоял, вытаращив глаза, глядя на происходящее. Теперь он понял, что, похоже, обидел человека, которого обижать было нельзя. Но как такое возможно?! До этого он вместе со своим зятем проверил всю информацию о Линь Цзинчжэ. По всем данным выходило, что это обычный человек: родители разведены, опекун умер, родственные связи слабые, никто за него не вступится. Именно поэтому они и решились действовать так нагло. Но сейчас… Тот самый Ду Кан, который для него был недосягаемо далёкой фигурой, лично примчался сюда и ещё извиняется таким униженным тоном. Так где же всё пошло не так?! Зять, на которого он надеялся, всё не появлялся. А сам Сунь Лайсинь уже понимал, что попал прямо под удар. У него было ощущение, будто сердце сейчас не выдержит. Пот катился по лицу, стекал на пол и собирался в маленькую лужицу. Но он не смел даже поднять руку, чтобы вытереться. Он только сгорбился, мечтая стать невидимым. В этот момент снаружи поднялся какой-то шум. Через толпу у двери протиснулся человек, быстро подошёл к Ду Кану и что-то прошептал ему на ухо. — Так быстро?! — Ду Кан резко вздрогнул от испуга, тут же выпрямился, привёл в порядок одежду и с серьёзным видом вышел навстречу. В комнате же оставшийся без внимания Сунь Лайсинь чувствовал, как у него в голове всё стало совершенно пусто. Он услышал, как подошедший человек прошептал Ду Кану на ухо: — Машина секретаря Чжэн Цуньчжи уже подъехала. Чжэн Цуньчжи!!? Даже если бы он забыл, как зовут собственную мать, он никогда бы не перепутал это имя. Перед глазами у него потемнело, голова стала тяжёлой, ноги — лёгкими и ватными. Сердце Сунь Лайсиня бешено колотилось, ему казалось, что воздух стал редким, и что в следующую секунду он просто задохнётся от нехватки кислорода. С Линь Цзинчжэ, напротив, вообще ничего не произошло. Если не считать того, что чернила штемпельной краски на руке было трудно оттереть, то у него даже ни один волосок не пропал. А вот Фан Лао был разгневан как никогда прежде. До приезда в Лиюнь он никогда бы не подумал, что в мирное время может столкнуться с таким беззаконием, которому нет предела. Он сразу же отверг предложение Чжэн Цуньчжи уговорить его вернуться в гостиницу и отдохнуть. В тот же вечер он приказал срочно созвать совещание, хлопал по столу так, что грохот стоял на весь зал, и неизвестно сколько чайных чашек было разбито. В конце концов Чжэн Цуньчжи принял решение: — Расследовать! Расследовать! Обязательно всё расследовать до конца!!! Вся провинция Цюньнань пришла в движение из-за этого совещания. Того самого «гостя» из управления по делам культурных реликвий, который приехал издалека, немедленно взяли под контроль и начали глубокое расследование. Начальника Лю и группу его сторонников сняли со всех должностей, а отца Дэн Мая — Дэн Фэншоу — напротив, назначили важным ответственным лицом по делу. Дом Линь Цзинчжэ стоял с широко распахнутыми дверями. Сотрудники музейной комиссии осторожно выносили из хранилища предметы пожертвования, уже снабжённые защитой. Чжэн Цуньчжи и Фан Лао стояли во дворе, который люди Ду Кана в кратчайший срок полностью восстановили, одновременно наблюдая за погрузкой и отдавая указания, а между делом переговаривались. Чжэн Цуньчжи открыл один из ящиков, который собирались грузить в машину, и пальцами мягко провёл по тяжёлому бронзовому сосуду, на котором уже был нанесён номер. Под влиянием Фан Лао он тоже стал немного интересоваться антиквариатом. Хотя из-за некоторых обстоятельств он никогда ничего не собирал, основное понимание у него всё же было. — Работа позднего периода Шан, хорошая вещь, — тихо вздохнул он. Он покачал головой, выпрямился и сказал Фан Лао: — Это самое крупное пожертвование культурных реликвий за всю историю нашей провинции Цюньнань. Я никак не ожидал, что человеком, который их пожертвует, окажется парень, который только что достиг совершеннолетия. На самом деле он сказал это ещё довольно мягко. Пожертвования культурных реликвий, тем более в таких масштабах, редки не только в Цюньнане — даже если смотреть на всю страну, их можно пересчитать по пальцам. А для некоторых людей эти сокровища истории, передававшиеся сотнями и тысячами лет, всего лишь другое имя для богатства. Ради этого богатства они готовы пойти на всё. Оба мужчины посмотрели на Линь Цзинчжэ. Он стоял у ворот, прислонившись к створке, с безразличным выражением лица, наблюдая за тем, как уносят ящики. Они оба были людьми опытными, привыкшими к тонкостям человеческой натуры, и обладали чрезвычайно острым наблюдением. Поэтому им было нетрудно заметить, что под холодной внешностью в глазах Линь Цзинчжэ скрываются воспоминания и лёгкая неохота расставаться. Фан Лао тихо вздохнул: — Этот ребёнок… непрост. Цуньчжи, ты должен помнить добро. Пусть он и сделал это невольно, но всё же косвенно оказал тебе большую услугу. Чжэн Цуньчжи кивнул и слегка улыбнулся: — Но я никак не ожидал, что возможность появится так быстро. Кто бы мог подумать, что за этим делом о борьбе за культурные реликвии стоит рука людей из нашей собственной провинции. Фан Лао покачал головой: — Богатство волнует человеческое сердце. Эти взрослые люди… их душа менее широка, чем у одного ребёнка. После того как официальное соглашение о пожертвовании было подписано и машины, нагруженные ящиками и находящиеся под строгой охраной специалистов, уехали, Линь Цзинчжэ долго выдохнул. Это было похоже на то, словно вылечили давнюю душевную боль, и одновременно — будто из груди что-то вынули, оставив пустоту. Он почувствовал облегчение, но вместе с облегчением появилась смутная печаль. Линь Цзинчжэ закрыл дверь хранилища. Он знал, что с этого момента и до конца своей жизни, возможно, больше никогда её не откроет. С чувством потери он опустился на колени перед табличкой с именем своего деда. В зале предков стоял дым благовоний. Перед уходом Фан Лао привёл многих людей, и они торжественно зажгли благовония перед духом деда. В мерцающем свете курительных палочек Линь Цзинчжэ тихо поклонился три раза. Дым благовоний щипал глаза, и казалось, что вот-вот выступят слёзы. Но он всё равно широко раскрытыми глазами смотрел на чёрно-белую фотографию деда. На фотографии знакомое лицо старика было таким же добрым, как всегда. Он улыбался, и эта улыбка, казалось, могла вместить в себя всё на свете, спокойно глядя на Линь Цзинчжэ. Наконец всё закончилось. С этого момента Линь Цзинчжэ понял, что он обрёл новую жизнь. Перепуганные Гао Шэн и Чжоу Хайтан, как обычно, пришли за ним, чтобы вместе идти в школу. Из-за дела с пожертвованием антиквариата многие ученики пятого класса, включая Линь Цзинчжэ, прогуляли два дня занятий. Для выпускного класса, где учёба и так напряжённая, это было уже слишком. Поэтому, разобравшись со своей печалью, Линь Цзинчжэ быстро привёл себя в порядок и настроился заново. Внутри он уже был взрослым человеком, который умеет делать выбор и скрывать лишнее, и прекрасно понимал, что сейчас для него самое важное. Дело с антиквариатом больше разбирали на уровне городских властей, и пока всё происходило тихо, без огласки. Учительница Ху Юй не знала, почему Линь Цзинчжэ пропустил занятия, но и не стала особо допытываться. Для неё сейчас была другая большая радость, куда более важная. Результаты второго пробного экзамена в школе № 1 уже вышли. Линь Цзинчжэ занял первое место. Причём не только в классе — во всей школе. Когда проверка работ закончилась, все учителя школы, включая её саму, были потрясены. 同学 (tóngxué) — буквально «одноклассник», «соученик». В современном китайском языке это слово также используется как вежливое обращение к школьнику или студенту со стороны взрослых — учителей, чиновников, полицейских и т.п., особенно если имя собеседника неизвестно. В таких случаях оно выражает уважительное или покровительственно-доброжелательное отношение к молодому учащемуся.