Перерождение: внезапная ясность

Две-три тысячи — что это значило для неё? Проще всего сказать так: за всю жизнь она ни разу не держала в руках такой суммы наличными. До увольнения она работала на заводе термосов в Лиюне, получая сто семьдесят юаней в месяц. Вместе с мужем их доход составлял около четырёхсот — для небольшого города это уже считалось высоким заработком. Но у каждого были свои расходы, да и ребёнок рос, поэтому даже при таком доходе деньги, едва попадая в руки, почти сразу уходили, и отложить удавалось совсем немного. И всё же эти деньги вызывали зависть у многих. В девяностые годы в Лиюне крестьянин мог работать в поле целый год и, не считая зерна на пропитание, так и не заработать даже двухсот юаней. Поэтому после увольнения мать Хайтаня уже почти уверилась, что её жизнь зашла в тупик и впереди её ждёт лишь безысходность. Но слова Линь Цзинчжэ и Ху Шаофэна, сказанные будто бы между прочим, вдруг сильно задели её. Особенно слова Ху Шаофэна — этот явно местный парень из обеспеченной семьи, по виду и манерам привыкший к другому уровню жизни, говорил с таким естественным удивлением, что сомневаться в его словах ей было трудно. Даже самый осторожный человек в глубине души всё равно стремится к лучшему. Мама Чжоу невольно поддалась этому чувству и, вернувшись, обсудила всё с мужем. Отец Чжоу Хайтаня, не раздумывая, сразу отверг эту идею: — Чепуха! Неприлично! Мы что, преступники какие-то? Чтобы идти в частники? В его представлении самой достойной работой по-прежнему оставалась работа на государственном предприятии. Слово «частник» появилось лишь в последние годы, а раньше оно почти означало «человек без дела». В Яньши к этому относились мягче, но в Лиюне ещё в восьмидесятые такими делами занимались только те, кто не мог найти нормальную работу — всякие хулиганы и бездельники. Граница между законной торговлей и «спекуляцией» для обычных людей была размыта, а после того как в газетах начали писать о наказаниях за махинации с ценами, слово «бизнес» стало вызывать у них настоящий страх. Отец Чжоу Хайтаня никак не мог этого принять. Он даже к акциям не прикасался, будучи типичным человеком своего времени — законопослушным и строго придерживающимся собственных принципов. Мама Чжоу была ещё более осторожной, но, несмотря на страх, в её душе уже зародилось сомнение. Чжоу Хайтань вырос, и это был первый раз, когда он уехал так далеко — в Яньши. С тех пор как сын покинул дом, она не могла ни есть спокойно, ни спать, часто просыпалась по ночам, переживая, не случилось ли с ним чего. И потому мысль остаться в Яньши, даже не ради заработка, а просто ради того, чтобы быть рядом с сыном, стала для неё сильным искушением. Сила матери поразительна. Мать Хайтаня, полжизни покорно следовавшая за мужем, впервые не позволила его категоричному отказу поколебать своё решение. Пока отец Хайтаня прикидывал, когда лучше уезжать из Яньши, она уже тайком начала действовать. Она только приехала в Яньши, ни связей, ни опоры, но благодаря своему мастерству в готовке каждый день ближе к обеду у дверей их временного жилья собирались хозяйки из округа — учиться у неё. Мать Хайтаня была человеком простым и честным, но вовсе не глупым; за несколько дней она успела наладить с ними хорошие отношения. На кухне было распахнуто окно, на слабом огне тихо булькала кастрюля с тушёной лапшой из крахмальной вермишели с мясом. Свинина с прослойками жира была обжарена до румяной корочки, затем к ней добавлялись привезённые из Лиюня домашние пасты — бобовая и перечная, — и, когда сок стал густым и насыщенным, в него засыпали лапшу и томили на медленном огне. Простая на вид лапша, впитав мясной сок, превращалась в мягкое, упругое, полупрозрачное лакомство, за которым тянулись все. Аромат расползался по лестничной клетке, упрямо окутывая несколько ближайших подъездов, и люди, сами не понимая почему, начинали ощущать голод задолго до обеда. Жильцы, не зная источника запаха, оглядывались по сторонам. С того дня каждый раз, когда хозяйки принимались за готовку, весь дом словно подвергался сладкой и мучительной пытке. Собравшиеся на кухне женщины передавали друг другу маленькую пиалу и в считанные мгновения «пробовали» её до последней ниточки. Лапша, пропитанная мясным соком, словно маленький взрыв — стоило ей попасть в рот, как аромат тут же разливался, не оставляя ни единого шанса устоять. А текстура — мягкая, но с упругостью — была просто идеальной. Они старательно запоминали каждый шаг: как она готовит, в какой последовательности, даже такие, казалось бы, мелочи, как промыть лапшу перед закладкой. Боялись упустить хоть что-то. Мать Хайтаня щедро разложила лапшу по нескольким мискам, чтобы новые знакомые могли унести с собой. Когда те, недоумевая, жаловались, что по рецепту всё делали так же, а вкус всё равно не тот, она сняла нарукавники, смущённо потерла руки и, собравшись с духом, наконец озвучила свою мысль: — Сёстры Ван, Чэнь, Цзинь… как вы думаете, можно ли на таком… немного зарабатывать? Хозяйки удивлённо переглянулись. Перед ними стояла женщина, у которой всё было написано на лице — простая, искренняя, без всякой хитрости. В её неуверенном ожидании первой отозвалась соседка с шестого этажа, Чэнь: — Да конечно можно! Почему нет?! Мать Хайтаня сама чувствовала, что её идея звучит немного наивно. После разговора с мужем её уверенность уже пошатнулась, хотя желание попробовать никуда не делось. Она была готова к тому, что её станут отговаривать… но никак не ожидала такой поддержки. Да и правда — в Яньши всё было иначе. Ещё лет десять назад, когда в других городах едва понимали, что такое «частная экономика», здесь уже вовсю шли в бизнес. Для местных это вовсе не выглядело чем-то сомнительным. Стоило матери Хайтаня только озвучить идею, как женщины тут же подхватили её и начали развивать. — Да у тебя с таким мастерством — хоть в ресторан иди, тебя там на руках носить будут! — сказала Чэнь. — А если своё дело открыть — да, тяжело, но заработок будет куда больше! — Можно и точку снять поблизости, — подхватила Ван. — Продавать такие блюда, как сегодня — вермишель, лапшу… дело точно пойдёт! И в Яньши останешься, и с сыном рядом будешь — разве не хорошо? — Да зачем сразу помещение снимать, — рассудительно вмешалась самая старшая, Цзинь. — Аренда сейчас дорогая, за год тысяча с лишним уйдёт. Лучше сначала с маленького прилавка начать — посмотреть, как пойдёт, накопить немного денег. Если дело действительно выстрелит — тогда уже можно размахнуться по-крупному. Женщины Яньши были людьми прямыми: сказали — сделали. Сам Линь Цзинчжэ только подал идею, а они уже с размахом взялись помогать матери Хайтаня — и всё подготовили за неё. Развернуть уличный прилавок оказалось куда проще, чем открыть собственное заведение. Сестра Ван помогла одолжить у знакомого плотника трёхколёсную тележку, сестра Чэнь у себя дома откопала уголь и печку на брикетах, а поскольку у матери Хайтаня почти не было денег, старшая сестра Цзинь повела её по улицам скупать недорогие алюминиевые тазы и кастрюли. Всё это было сделано быстро и, что важнее, тайком — от отца Хайтаня. Поэтому, когда Линь Цзинчжэ получил звонок от Чжоу Хайтаня, он был по-настоящему ошеломлён. Он всего лишь вскользь предложил идею — и никак не ожидал, что мать Хайтаня начнёт действовать так стремительно. По его представлениям, такая женщина должна была ещё долго сомневаться. Но Хайтань взволнованно и с явным изумлением сообщил: — Мама вышла торговать прямо у нас возле университета! На той улочке с едой рядом с общежитием первокурсников! У нас там весь корпус на ушах стоит, даже мои соседи побежали! — На ушах? — удивился Линь Цзинчжэ. — С чего вдруг? Он даже подумал, не случилось ли чего. — Да ты что! — хлопнул себя по бедру Хайтань. — Ты же знаешь, как мама готовит! У нас между общежитием и этой улицей всего одна стена — весь корпус запахом пропитался! Все туда побежали! … Линь Цзинчжэ невольно вспомнил её кухню — и картина сразу встала перед глазами. У западных ворот Утунского университета, за общежитием первокурсников, тянулась давно сложившаяся стихийная улочка с едой — вдоль жилых домов. От начала до конца там можно было найти блюда со всех концов страны: лепёшки, жареные пирожки, шашлычки, чанфэнь, лапшу с соусом, колбаски, вонючий тофу… Всё дешёвое, простое и сытное. Студенческие столовые в университете были так себе, да и находились далеко, поэтому многие предпочитали питаться здесь — место было удобней некуда. Для первого раза мать Хайтаня, очевидно, не успела всё как следует подготовить. С момента звонка до того, как Линь Цзинчжэ добрался туда, прошло чуть больше часа — а на её прилавке уже ничего не осталось. Только пустые кастрюли с остатками соуса и очередь студентов, которым не хватило и которые уходили с разочарованными лицами. Она вместе с несколькими женщинами, пришедшими помочь, сидела на перекладине тележки, измотанная до одури, с потухшими глазами. В руках она держала жестяную коробку из-под лепёшек, доверху набитую смятыми купюрами. И сама до сих пор не могла прийти в себя. С момента, как они приехали сюда, прошло всего два часа. Готовила она то самое блюдо — тушёную вермишель с мясом, которую все так хвалили. Опасаясь, что муж что-то заподозрит, она варила всё не дома, а у сестры Цзинь на первом этаже. Два больших котла — целый таз вермишели. Женщины помогли ей погрузить его на тележку, поставить на угольную печку, накрыть бамбуковой крышкой и, поддерживая слабый огонь, докатить до университета. Спереди прикрепили кусок картона — вывеску. Сестра Цзинь аккуратно вывела кистью: «Тушёная вермишель с мясом — 0,8 юаня за порцию» Мать Хайтаня поначалу считала цену неприлично высокой — но ещё на перекрёстке несколько стариков, сидевших с чаем, остановили их и тут же купили по порции. Пока они добрались до университета, треть уже была продана. На медленном огне содержимое всё время кипело, доводясь до идеального состояния: вермишель стала мягкой, почти тающей, густой, липкой, практически без бульона — один концентрированный аромат. Крышка не могла удержать запах — он вырывался наружу. Мать Хайтаня изначально собиралась после торговли занести немного сыну в общежитие. Но студенты Утунского университета просто не дали ей такой возможности. Долгое время она механически повторяла одни и те же движения: завернуть бумагу, зачерпнуть вермишель, воткнуть палочки, взять деньги. И только когда всё закончилось, она вдруг вспомнила — она не оставила сыну ни кусочка. Вернувшись домой, она снова и снова разглаживала купюры, пересчитывала их, раскладывала по номиналу — юани, полюани, мелочь — и складывала в аккуратные стопки. Восемьдесят семь юаней и два мао. Восемьдесят семь юаней. А на продукты ушло всего четырнадцать с небольшим. Чистая прибыль — больше семидесяти юаней. За один день? Нет — за несколько часов. Женщина, никогда прежде не имевшая дела с рыночной экономикой, ещё вчера испытывала тревогу перед неизвестным. Но деньги — вещь слишком наглядная. Эти смятые купюры дали её мягкому сердцу твёрдую опору. В тот вечер отец Хайтаня вернулся с вокзала, где смотрел билеты. Она впервые за всю жизнь проявила твёрдость: включила свет, дождалась его и молча высыпала перед ним деньги. Ради учёбы сына они в Лиюне заняли у всех, у кого только могли. После увольнения вопрос долгов стал для них настоящим кошмаром. Они были людьми честными и не могли спокойно жить, оставаясь должны — из-за этого отец Хайтаня долгое время не спал по ночам. В ту ночь он так и не лёг. Он стоял в коридоре, курил и смотрел на луну — до самого утра. Глаза покраснели, голос осип. А на следующий день мать Хайтаня вернулась с рынка с удвоенным количеством продуктов — и, переступив порог, услышала звон посуды. Она остановилась и посмотрела на кухню. Там, закатав рукава, стоял её муж и тщательно мыл большой алюминиевый таз для прилавка. Лицо у него было усталое, в зубах зажата наполовину выкуренная сигарета, от которой он время от времени затягивался. Сквозь клубящийся дым он прищурился и бросил взгляд к двери. Увидев, что это жена, мужчина средних лет с надёжным, спокойным лицом ничем себя не выдал — лишь сигарета в уголке губ чуть дрогнула. — Мясо давай, — сказал он. — Я помою. На лице матери Хайтаня, в чертах которого ещё угадывалась прежняя мягкая красота, едва заметно дрогнули мышцы — и появилось облегчённое, тёплое улыбчивое выражение. ****** На уличке с едой у Утунского университета появился новый ларёк — и невероятно вкусный! Об этом вскоре знал даже весь общежитский блок Линь Цзинчжэ. Пухлый и добродушный Люй Сяоцзян был настоящим гурманом: в свободное время он рыскал по всему Яньши в поисках вкусного, поэтому, услышав новости, специально съездил к Утунскому университету. Вернувшись, он без всякой скупости на похвалы заявил: — Реально вкусно! И не только он — студенты из нескольких соседних университетов тоже, как и он, специально добирались туда, лишь бы попробовать еду с прилавка матери Хайтаня. Дела у неё шли прекрасно. С появлением отца Хайтаня многие тяжёлые работы — таскать, поднимать, переносить — больше не ложились на женские плечи. Одноразовая посуда тогда ещё не была распространена, а тушёная вермишель — блюдо полужидкое — продавать было неудобно, поэтому позже мать Хайтаня перешла в основном на жареные блюда: фирменную жареную лапшу по-Лиюньски, лепёшки с мясом. Исчезновение тушёной вермишели вызвало бурное недовольство студентов — настолько, что в итоге она вернула её в меню. Правда, с условием: покупатели должны приносить свою посуду. Цена оставалась прежней — восемь мао за большую порцию, без обмана. Люй Сяоцзян, по слухам, уже в восемь утра стоял в очереди. Он даже принёс с собой большой эмалированный бидон — и, будучи человеком щедрым, не только поел сам, но и купил на четыре юаня для ребят из комнаты 305. Ван Цзюнь и Чэнь Цзянькан ели, не поднимая головы; Линь Цзинчжэ тоже попробовал — и узнал тот самый вкус. Прилавок проработал всего ничего, а родители Хайтаня уже начали отправлять деньги в Лиюнь — возвращать долги. Было ясно: они настроены на долгую работу. В конце концов, кто станет идти против денег? Планы отца Хайтаня ехать на стройку в Цюньнань явно ушли в прошлое. Более того, из-за наплыва покупателей они начали подумывать о том, чтобы позвать отца Гао Шэна — вытащить его со стройки и вместе открыть дело в Яньши. Когда Линь Цзинчжэ услышал об этом, тяжесть, давно лежавшая у него на сердце, наконец рассеялась. В начале девяностых вести бизнес было удивительно просто. С таким мастерством, как у матери Хайтаня, на еде невозможно было прогореть. Их дело неизбежно будет расти, а за направлением развития Линь Цзинчжэ присмотрит сам. Расширение — лишь вопрос времени. И если отец Гао Шэна действительно приедет — это будет ещё лучше. Та возможная беда, словно занесённый над головой нож, всё это время не давала покоя. И чем раньше удастся от неё уйти — тем лучше. Кроме того, что Хайтаню приходилось несладко — родители, свято веря словам Линь Цзинчжэ, держали его под строгим присмотром и не давали сбиться с пути, — в остальном всё складывалось удачно. Линь Цзинчжэ наконец отложил это дело в сторону и занялся тем, что действительно требовало внимания. В Яньши приближался новый раунд земельных торгов. Пора было переводить активы в наличные. На шанхайском рынке добавили пятнадцать новых акций. Это сразу сняло прежнюю перекошенность — рост был, но оборота почти не было. Рынок начал выравниваться: беспорядок ослаб, чрезмерный рост притормозил. Теперь он находился в фазе устойчивого подъёма — без резких скачков, но с постоянным движением вверх. Продав около трети пакета, Тянь Дахуа заработал более шестидесяти тысяч. Деньги продолжали расти, и для него это была первая по-настоящему крупная прибыль. Этого оказалось достаточно, чтобы относиться к Линь Цзинчжэ с искренней благодарностью. Узнав, что тот намерен полностью выйти, он удивился, но не стал задавать лишних вопросов. Сразу занялся сделкой. Объём был слишком велик, чтобы выкупить его одному, но рынок уже ожил. «Шидай Кэцзи» пользовалась спросом, появились игроки с капиталом — реализовать пакет было несложно. Линь Цзинчжэ ещё раз съездил в Шанхай и перевёл акции в ликвидные средства. Комиссию взял на себя покупатель. В итоге на его счету оказалось чуть больше двухсот девяноста тысяч. Покупатель действовал уверенно: деньги, стратегия, цель — всё было на месте. В разговоре затронули рынок ценных бумаг в особой экономической зоне. Он только открылся, но уже был переполнен. Финансовая система, ещё недавно почти отсутствовавшая, начинала набирать силу. Тянь Дахуа слушал и верил. Линь Цзинчжэ — нет. Появление таких людей означало одно: крупные игроки уже зашли в рынок. Перед отъездом он всё же сказал: — Господин Тянь. Если придёт момент — выходите сразу. Не тяните. Тянь Дахуа не понял, к чему это, но кивнул. После этого, стоя в аэропорту, он впервые за долгое время почувствовал не радость, а тревогу. ****** Сяо Чи он больше не учитывал. Сроки поджимали. Новые связи за такое время не выстроить. Значит — остаётся другой путь. Линь Цзинчжэ начал разбираться в системе частных займов Яньши. Сфера была мутной. Формально — законно. По сути — всё те же старые схемы. Люди, работающие там, редко были «чистыми». За каждым стояло что-то своё. Риск был очевиден. Но он его принимал. Он стал осторожнее — и опаснее. Именно поэтому новость, которую принёс Фан Вэньхао, прозвучала почти неожиданно. Тот выглядел так, будто сам до конца не верил: — Сяо Чи сказал… чтобы ты заехал к нему. Подписать договор. Пауза. — Он готов вложиться. Пятьсот тысяч. Вот так — сразу. Фан Вэньхао не мог понять, откуда у Сяо Чи такие деньги. Они ровесники, компании открывали почти одновременно, но его «Хаохань» к этому моменту, выматывая всех до предела, едва дотянула до среднего уровня. А «Сюньчи» у Сяо Чи уже успела развернуть несколько крупных проектов за пределами провинции, и её капитализация превосходила «Хаохань» в разы. Ху Шаофэн всего лишь один из акционеров «Сюньчи», а ведёт себя так, будто хозяин мира — швыряет деньги, выкупает участки, инвестирует, берёт всё, что захочет. Фан Вэньхао, вспоминая, как у них каждый квартал растёт оборот, а затем сравнивая это с бесконечными, полными склок собраниями в собственной компании, невольно сжимал зубы. Сравнивать — себе дороже. Линь Цзинчжэ тоже был удивлён. Сяо Чи тогда явно дал понять, что ему неприятно — и всё же в итоге согласился на сотрудничество? Характер у него и правда странный. С одной стороны — брезглив до того, что даже чётки, к которым он прикоснулся, не хочет забирать. С другой — в делах способен отбросить всё лишнее и спокойно сесть за стол переговоров с человеком, к которому не расположен. Как ни посмотри — а это достойно уважения. И если уж говорить честно, в большинстве случаев он и правда выглядел человеком надёжным. ****** Контракт подписывали, сидя друг напротив друга. Самая крупная сделка с момента его возвращения. После того как юрист дочитал документы, Линь Цзинчжэ всё равно взял их ещё раз, внимательно просмотрел и только затем поставил подпись. Сяо Чи, дождавшись, пока он закончит, тоже спокойно расписался. Они встали и пожали руки. Ладонь оказалась чуть прохладной, прикосновение — коротким. Сяо Чи незаметно убрал руку: — Приятно сотрудничать. И в этот момент Линь Цзинчжэ наконец понял, почему Фан Вэньхао так любил повторять, что Сяо Чи — человек серьёзный и надёжный, в сто раз лучше этого дурака Ху Шаофэна. Он слегка улыбнулся: — Взаимно. Сяо Чи: «!!!» «Амитабха…» Он на мгновение потерял нить и, откашлявшись, добавил: — Средства будут переведены до конца месяца. С участком тоже поможем. Улыбка Линь Цзинчжэ стала ещё мягче: — Тогда большое спасибо. Зубы ровные, белые… Сяо Чи задержал взгляд на его чуть выступающих резцах — и не сразу отвёл. И только потом заметил — чёток на нём нет. Когда всё закончилось и люди начали расходиться, он, улучив момент, тихо подошёл ближе: — А где мои чётки? «Ты же сам их не хотел забирать…» Линь Цзинчжэ мысленно удивился, но, учитывая только что вложенные в него пятьсот тысяч, спорить не стал. Спокойно засунул руку в карман и достал ту самую тёплую, пахнущую древесиной нить бус. — Вот. Хочешь — забирай. Он просто разжал ладонь. Чётки лежали на его руке. Сяо Чи посмотрел на них… потом на него. Он не носит. Но носит с собой. Сяо Чи одновременно и рассердился — и почему-то… нет. Он поджал губы и, ничего не сказав, развернулся и ушёл. Спина — прямая. И почему-то одинокая. Линь Цзинчжэ остался стоять на месте: «…» Пожалуй, насчёт «надёжного человека» он поторопился. ****** Новый раунд земельных торгов в Яньши уже начался. Получив право участия, Линь Цзинчжэ внёс гарантийный взнос и, составляя план, на всякий случай немного увеличил предполагаемую сумму. Участок №9 оценивался примерно в шесть с половиной миллионов, и в итоге он выкупил его за шесть миллионов девятьсот тысяч. Какой бы плохой ни была земля — она всё равно остаётся землёй. Девятый участок не пользовался популярностью, но и совсем без интереса не остался. Эти дополнительные четыреста тысяч заметно повысили его шансы: в начале торгов с ним ещё пытались конкурировать несколько человек, но после повышения цены на триста тысяч все постепенно сдались, позволив ему без помех забрать цель. Многие предприниматели, рассчитывавшие тихо, без шума, взять этот участок по минимальной цене, остались ни с чем. Они ругали тех, кто так же, как и они, делал вид, будто участок №9 никого не интересует, и одновременно недоумевали — кто же оказался таким щедрым, а точнее, таким простаком, что согласился переплатить сорок тысяч за этот кусок «никому не нужной» земли. Название «Шиюй Недвижимость» впервые попало в поле зрения застройщиков Яньши. Никто не знал, когда появилась эта компания, кто стоит за ней и каков её бэкграунд. Но тот факт, что участок достался именно такой малоизвестной фирме, странным образом всех успокоил. В бизнесе, особенно в недвижимости, важнее всего — информация о политике и планах развития. Если бы на участок №9 нацелилась какая-нибудь известная компания, слухи о скором развитии северной части города разлетелись бы по всему Яньши уже на следующий день. Но раз это какая-то «Шиюй Недвижимость»… Что ж, девятый участок и правда был самым дешёвым на этих торгах. Похоже, у компании просто не было выбора: крупную рыбу не проглотишь — приходится довольствоваться мелкой. Стоит отметить, что на этих же торгах компания «Сюньчи Недвижимость» неожиданно действовала очень активно и разом выкупила несколько участков на севере города. Это вызвало скрытое волнение в отрасли. О мощном бэкграунде «Сюньчи» говорили с самого её основания, а её стремительный рост только подтверждал слухи. Неужели после стольких лет затишья север города действительно готовится к развитию? Правда, участки, купленные «Сюньчи», хоть и не были лакомыми, но из-за размеров всё же пользовались спросом. Такая активность выглядела заметно, но не выходила за рамки логики. Компании гадали, но не спешили делать выводы. Сяо Чи скупил сразу три участка. После окончания торгов Ху Шаофэн был просто ошеломлён — он никак не мог прийти в себя от увиденного размаха. Но зачем скупать столько земли на севере?! Что с ней делать?! Разрабатывать-то уже имеющиеся проекты не успевают! Он долго мучился этим вопросом и в итоге не выдержал: — Пока подержим. Не к спеху, — спокойно ответил Сяо Чи. Не к спеху?! Там же десятки миллионов заморожены! После очередного конфликта в студсовете Ху Шаофэн, устав после драки, сидел, прислонившись к стене, курил и не мог успокоиться: — …Десятки миллионов просто лежат. Как он вообще думает? Он что, больной? Сказав это, он тут же спохватился и настороженно уставился на сидящего рядом Фан Вэньхао: — Только попробуй настучать — убью. — Да заткнись ты, — устало ответил тот, забирая у него сигарету, прикуривая и тяжело выдыхая. — Мне сейчас не до тебя. Я со своими проблемами не справляюсь. Ты знаешь, что сделал Линь Цзинчжэ? По-моему, он тоже с приветом. Ху Шаофэн удивился: — Линь Цзинчжэ? Что он ещё натворил? — Он, блин, заложил участок №9 в банк и взял кредит на двадцать миллионов. Чёрт знает, через кого он это провернул… — Фан Вэньхао схватился за лоб. — Двадцать миллионов! Этот приём был им хорошо знаком — в недвижимости это обычная практика: закладывать землю, чтобы получить деньги на развитие проекта. Но как бы это ни было привычно, по сути это всегда риск ва-банк. Ху Шаофэн, несмотря на всю свою показную браваду, всегда боялся подобных вещей. Каждый раз, когда Сяо Чи проворачивал такие схемы, у него холодело внутри. А теперь и Линь Цзинчжэ туда же?! В его голове всплыло то самое безобидное лицо — и он ошарашенно выдохнул: — …Охренеть. Он выпрямился: — Он же говорил, что не будет строить. Тогда зачем ему такие деньги? Фан Вэньхао только тяжело вздохнул: — В северной части сейчас несколько участков выставляют на продажу. Он сказал — будет брать ещё землю. Ху Шаофэн окончательно потерял дар речи и молча сполз обратно к стене. Это уже было похоже на одно и то же безумие. Пусть способы отличались, но цель у Линь Цзинчжэ и Сяо Чи была одна. Они что, оба сошли с ума? Деньги и земля — связаны намертво. Стоит случиться хоть малейшей ошибке — и это конец. Это было безумие. Остальные игроки за столом ещё только прикидывали, стоит ли вступать в игру, а эти двое уже без колебаний выложили на кон всё, что у них было. Самонадеянно до крайности — чем это отличалось от азартной игры ва-банк? Ху Шаофэн не раз видел, каким безумным может быть Сяо Чи за своей внешней невозмутимостью, но смелость Линь Цзинчжэ всё равно его потрясла. Он сидел, прислонившись к стене, в той же позе, что и Фан Вэньхао — оба с сигаретами в пальцах, оба с редкой для себя серьёзностью, словно прошли через бури и штормы и вдруг прозрели о бренности мира. Ху Шаофэн вспоминал всё, что Сяо Чи делал раньше. Фан Вэньхао — те разы, когда Линь Цзинчжэ, внешне спокойный, вдруг совершал что-то по-настоящему поразительное… Спустя долгую паузу они одновременно выдохнули: — Психи.