Перерождение: внезапная ясность

— Щёлк. Линь Цзинчжэ услышал звук затвора камеры. Снаружи он выглядел спокойным, но на деле у него спина уже сводило от напряжения. Старик Фан сказал, что «компенсирует» ему награду — и он до последнего думал, что речь идёт максимум о грамоте или каком-нибудь почётном знамени… Кто же знал, что это будет настолько серьёзное мероприятие?! Он сидел, выпрямившись, в огромном зале. Судя по всему, это была церемония награждения в честь кампании по борьбе с контрабандой. Вокруг — представители со всех сторон, полный зал. Были даже люди с перебинтованными руками и в гипсе. У всех — строгие лица, торжественная осанка. Под мощное звучание гимна весь зал одновременно поднялся. Линь Цзинчжэ тоже машинально встал, немного растерянно глядя на чёрно-белые фотографии на сцене. Молодые мужчины и женщины. Форма. Улыбки. Чистые, прямые взгляды. Но им уже никогда не увидеть победу, за которую они отдали всё. Операция по борьбе с контрабандой началась с первого выстрела в Цюньнани — и всего за год с лишним разрослась по всей стране. Падали преступные сети. Изымались колоссальные ценности — в том числе культурные реликвии. Цепочки нелегальной торговли рушились одна за другой. Автомобили, табак, ювелирка, металлы, продовольствие… Затронуто было бесчисленное множество отраслей. Это была самая масштабная кампания с момента основания страны — и она шла с победами одна за другой, давая сил и уверенности всем, кто стоял на передовой. Краем глаза Линь Цзинчжэ заметил мужчину в военной форме — с рукой в гипсе. Тот после салюта стоял, глядя на фотографии павших, и украдкой вытирал слёзы. В груди сжалось что-то тяжёлое, невыразимое. И даже когда назвали его имя — он поднялся… всё ещё с этим грузом внутри. До него на сцену выходили люди, которые реально внесли огромный вклад в эту операцию — те, кто рисковал жизнью, кто прошёл через всё это. А он? Его пригласили… за «пожертвование культурных ценностей». Да, те бронзовые артефакты стоили баснословных денег. Но по сравнению с теми, кто ставил на кон жизнь… Он чувствовал себя не на своём месте. У него не было их убеждений. Ни в прошлой жизни, ни в этой он не был тем, кто специально следил за подобными делами. Максимум — иногда лениво комментировал новости. Он даже не помнил, было ли в прошлой жизни что-то подобное — настолько масштабное. Ему было стыдно. Он был уверен: его просто «для галочки» позвали. Но когда ведущий произнёс его имя — и он встал… В зале вдруг раздались аплодисменты. Громче, чем у предыдущего выступающего. И они не стихали. Линь Цзинчжэ растерялся. Поднял взгляд — и увидел, что даже люди в первом ряду оборачиваются к нему, смотрят с теплом, с уважением. Старик Фан вздохнул, обращаясь к Чжэн Цуньчжи: — Наконец-то дожили до этого дня… А то у меня всё это время на душе камень лежал. — Если бы не та партия антиквариата от Цзинчжэ, мы бы ни за что не смогли так гладко организовать всю операцию. Не только вы переживали — вы на лица стариков из Чжоу посмотрите, — Чжэн Цуньчжи с усмешкой кивнул в сторону первого ряда, затем, на фоне улыбки старика Фана, чуть посерьёзнел. — Кстати… дед Ци недавно в больницу попал — это ведь он в это всё влез, да? Я в последнее время слышу снаружи не самые приятные слухи. — О ком? — Да о том парне из семьи Ци, — фыркнул Чжэн Цуньчжи. — Сейчас у нас всё на подъёме, а его старая история в Цюньнани ещё толком не затихла. И вот теперь кто-то снова это всё вытащил на свет — причём с такими подробностями, будто сам там стоял. Плюс его этот «Чжэньсюн Дичань» — говорят, у них серьёзные финансовые проблемы, долгов — по уши. Старик Фан покачал головой: — Внутренние разборки… Связался с тигром — вот и получил. Ребёнок, выросший у тебя на глазах, ступил на дорогу без возврата — для стариков из большого двора это было по-настоящему горько. Чжэн Цуньчжи, заметив, что настроение у старика Фана испортилось, поспешил сменить тему: — После того как Сяо Линь получит эту награду, следствие, наверное, закрутят по полной? Всё-таки — национальное достояние, донор культурных ценностей, который фактически дал старт всей антиконтрабандной кампании… и его пытаются убить люди, подозреваемые в контрабанде. Думаю, Ши Наньсину на этот раз не отвертеться. Он оказался прав. После той самой церемонии акценты в деле аварии мгновенно сместились. Многие из ключевых участников антиконтрабандной кампании после мероприятия обратили внимание на Линь Цзинчжэ — человека, который фактически дал первый сигнал к началу всей операции. Кем именно был Ши Наньсин в той самой ликвидированной группировке в Цюньнани — хоть он и прятался, но те, кому надо, прекрасно всё понимали. А когда стало известно, что они с Линь Цзинчжэ сцепились, что за этим стоит ещё и закулисная борьба, которая долго не могла определиться победителем — у многих просто вскипела кровь. Где это видано, чтобы кто-то так разгуливался безнаказанно? Ши Наньсин с покрасневшими глазами уставился на газету в руках. Это было самое массовое и влиятельное издание в стране — и вот уже три дня подряд на первой полосе крутили одну и ту же тему: — «Антиконтрабандная спецгруппа одержала первую победу. В Яньши прошла церемония награждения. Память павших — вечно жива» — «Самый молодой лауреат — даритель национальных реликвий стоимостью в сотни миллионов» — «Борьба с контрабандой — дело тяжёлое: донор национального достояния ранее пережил попытку убийства» Ши Наньсин с силой смял газету в комок и швырнул её на пол. Эти новости за считанные дни разлетелись по всей стране. Даже знакомые Ши Наньсина из далёкого юго-запада начали названивать и расспрашивать. Раньше гонконгские жёлтые таблоиды уже вываливали на него всякий грязный компромат, тогда шум стоял на весь мир. Сейчас же официальные материковые СМИ, хоть и не называли имён напрямую, но для тех, кто в теме, было очевидно: тот самый «заказчик покушения на дарителя культурных ценностей» — это он. Давление нарастало слой за слоем. Вся семья Ши в последние дни только и делала, что металась, пытаясь заткнуть дыры — силы были на исходе. А сам Ши Наньсин из-за Шапэна вообще перестал лишний раз выходить из дома. Дошло до точки невозврата. У него в голове остался только один вариант — бежать из страны. Но старые морские каналы через Цюньнань уже подчистили подчистую. А по другим городам у них не было ни связей, ни надёжных людей. Старик Ци сначала сделал вид, что выходит из игры — а потом одним ходом перевернул всё, бросив семью Ши разбираться с этим тупиком в одиночку. Поговаривали, что тот водитель грузовика, которого держали под следствием, уже начал «плыть» — долго он не протянет. Несколько дней назад старая госпожа Ши почти в отчаянии уговаривала внука сдаться: — Пусть это и покушение на убийство… но человек ведь не погиб. Если мы всей семьёй навалимся, дадут лет десять… максимум. Не посадят же тебя пожизненно… Ши Наньсин отказался. Пока есть шанс выскочить — с какого перепугу ему идти в тюрьму? Старуха оббегала всех старых знакомых — никто не захотел связываться. В итоге она, выжатая до предела, только и могла, что рыдать и проклинать редакции газет. В доме стояла мёртвая тишина. И вдруг — звонок телефона. После нескольких дней полного игнора они даже не сразу поняли, что происходит. Старуха первой сорвалась с места. Услышав голос на том конце, она почувствовала, будто небо над головой снова зажглось, и вцепилась в эту последнюю соломинку: — Пожалуйста… пожалуйста… Голос старика Ци звучал ещё хуже, чем тогда в больнице, когда он их выгнал. Но, что странно, он не вспылил — только тяжело сказал, сквозь её глухие всхлипы: — Приведите этого сопляка. В больницу. Это был шанс. Положив трубку, вся семья замерла в шоке. После того, что Ши Наньсин провернул с Ци Каем, они были уверены: между семьями теперь всё кончено. Мать Ши посмотрела на единственного человека в комнате, который выглядел уверенно: — Что ты сделал… что он вдруг смягчился? Ши Наньсин с мрачным лицом поправил воротник: — Ударил по тому, что ему дороже всего. Сборы у семьи Ши напоминали съёмки шпионского фильма. Перед выходом Ши Наньсин параноидально заставил всё перепроверить, только потом сел в машину. Едва они выехали из гаража — он тут же задёрнул шторы на заднем сиденье. В такие времена — не до выбора. Ходили слухи, что Шапэн уже покинул юго-запад. Куда он направится — неизвестно, но велика вероятность, что в Яньши. Ши Наньсин отрезал все свои открытые контакты — лишь бы не попасться ему на глаза. Срок передачи денег уже прошёл, и до тех пор, пока он не выберется из страны, ему нужно было действовать предельно осторожно. В палате интенсивной терапии старик Ци выглядел почти как прежде — бодрый, даже слишком. Только взгляд… мутный, жёсткий, колючий, как нож, был прикован к Ши Наньсину. Семья Ши думала, что это будет разговор о примирении. Но всё пошло совсем не так. Долгая, гнетущая тишина. И наконец хриплый голос старика: — Это ты слил наружу всё, что было у Ци Кая? Ши Наньсин слегка улыбнулся. Под изумлёнными взглядами семьи он спокойно придвинул стул к кровати и начал чистить яблоко. Старик Ци от злости даже рассмеялся: — Умён… понял, что надо бить через Ци Кая, чтобы давить на меня. Не зря я столько лет тебя учил. — Я ведь говорил, — Ши Наньсин опустил взгляд на яблоко, избегая этого чужого теперь взгляда, голос его был ровный, неторопливый, — на некоторые корабли, если уже сел, обратно не сходят. Он чуть помедлил, затем добавил: — Я, между прочим, ещё и оставил вам пространство для манёвра. Например, про вас — ни слова не вынес. Всё сгниёт здесь. Он лениво постучал ножом по яблочной кожуре, после чего похлопал себя по животу — угроза была до неприличия прямой. Старик Ци закашлялся так, что его буквально скрутило. Лишь немного придя в себя, он отпил воды и хрипло спросил: — Чего ты хочешь? — Я хочу уехать, — Ши Наньсин наконец поднял глаза и встретился с ним взглядом. Взгляд был жгучий, как огонь. — Как можно дальше. У семьи Ши не было таких возможностей. Но он знал — у старика Ци есть. Тогда, после истории в Цюньнани, именно он устроил ему выезд за границу. Правда, тогда это было временно. А сейчас — навсегда. Старик Ци был уже окончательно разочарован. Быть прижатым к стенке угрозами от того, кого когда-то безмерно любил… это было хуже всего. Он не мог понять: прожил жизнь с честью, а под конец — как дошёл до такого? Когда-то он его баловал — теперь же ненавидел до глубины души. Но думая о раскладе в общем… у него не было выбора. И кроме как отступить — выхода не было. Ши Наньсин без удивления услышал согласие. Но странно — радости это не принесло. Пустота внутри стала только сильнее. Под тяжёлым, полным отвращения взглядом старика он встал, собираясь уходить, но всё же спросил о том, кого так и не увидел сегодня: — А Ци Кай? — Сейчас неспокойно, — спокойно ответил старик. — Я отправил его подальше. Канал, который задействовал старик, конечно, был не какой-то там мелкий нелегальный переход. Он устроил всё через огромный иностранный круизный лайнер — Ши Наньсин должен был просто раствориться среди туристов. Семья Ши выжала все деньги до последнего — опустошили счета, женщины даже распродали часть украшений. Всё обменяли на доллары и передали Ши Наньсину — чтобы за границей он мог открыть счёт по поддельным документам и начать новую жизнь. В тени гигантского лайнера семья плакала навзрыд. Даже отец, всегда крепкий, стоял с лицом, залитым слезами. И только Ши Наньсин, задрав голову, смотрел на громадный корпус судна — и в его глазах уже светилось будущее. — Иди, — после объятий отец, сдерживая слёзы, поправил ему воротник. — Там живи нормально. Пока не связывайся с нами. Мы сами выйдем на связь. — Ты уезжаешь… когда мы теперь увидимся? — бабушка, рыдая, гладила его по лицу, потом вдруг сняла с руки золотой браслет и сунула ему в карман. — Береги себя… мой внук должен жить долго и спокойно… — Сынок… — мать почти умоляла, — давай сдадимся. Отсидишь несколько лет — зато мы сможем тебя навещать… зачем бежать так далеко?.. Ши Наньсин обнял её, но в следующую секунду, несмотря на её слёзы, жёстко отстранил: — Я пошёл. Женщины ещё некоторое время бежали за ним, пока их не остановили у прохода на посадку. Он с усилием взял себя в руки, протянул документы. Сердце висело на волоске, пока их проверяли. Только когда его пропустили — оно, наконец, рухнуло на место. Он занёс багаж в каюту, потом вышел на палубу и посмотрел вниз. Семья всё ещё стояла там. Несмотря на расстояние, они сразу его заметили — отчаянно махали руками. К вечеру лайнер тронулся. Медленно, неотвратимо увеличивая расстояние между пассажирами и теми, кто остался на берегу. Семья Ши стояла до последнего — пока не превратилась в крошечные точки и не исчезла вовсе. Ши Наньсин смотрел на сияющую линию берега. Солёный морской ветер бил в лицо, вокруг гремели возбуждённые крики туристов. Он стоял у перил — как самый обычный пассажир. И всё, что осталось там, на той земле — его прошлое, его жизнь — всплывало одно за другим. Странно… он ведь не раз бывал за границей. Но даже в первый раз не испытывал таких чувств. Он долго молчал. А потом медленно раскинул руки — навстречу новой жизни. Да пошла она, эта тюрьма, к чёрту. На берегу бабушку Ши, рыдающую так, будто у неё вырвали душу, наконец подхватили под руки сын с невесткой и посадили в машину. Жизнь была как абсурдный сериал — каждую минуту разыгрывались сцены встреч и расставаний. Просто им выпала самая неудачная роль: ни аплодисментов, ни сочувствия — только жалкий уход со сцены под недоумённые взгляды других провожающих. К счастью, за этим «спектаклем» наблюдали и другие. Сяо Чи проводил взглядом уезжающую чёрную машину, затем снова перевёл взгляд на море и спросил в трубку: — Номер каюты подтвердили? — Подтвердили. 6006. Сяо Чи повторил номер, повесил трубку и бросил взгляд на пассажирское сиденье: — Слышала? Шэнь Тяньтянь сейчас была совсем не той наивной девочкой, какой выглядела перед Линь Цзинчжэ. Лицо у неё потемнело, она молча достала телефон и начала звонить. Сделала три-четыре звонка подряд — только после этого закончила и, повесив трубку, зло выругалась: — Наконец-то я этого ублюдка Ши Наньсина прижала. А его семейка старых и мелких мразей всё ещё в розовых мечтах — думают, отсидит пару-тройку лет для вида и выскочит. Тьфу! Пока он не сдохнет, я спокойно спать не буду. Сяо Чи ничего не ответил. Прошлое Ши Наньсина было слишком запутанным, а сам он — слишком скользким. Настоящая катастрофа на ножках. Сейчас его цель — Линь Цзинчжэ. Один раз промахнулся — но это не значит, что не добьётся своего. А пока семья Ши жива, они будут до последнего прикрывать его. Если бы был другой выход, Сяо Чи никогда бы не выбрал этот путь. Просто он не ожидал, что по дороге в Хуши столкнётся в самолёте с Шэнь Тяньтянь. Эта девчонка… Спустя паузу он тихо, но жёстко сказал: — Только не вздумай говорить об этом Цзинчжэ. Цзинчжэ — не такой, как они. Да, в бизнесе он тоже умеет играть грязно, но в основе своей — человек правильный, с принципами и чувством ответственности. После той церемонии награждения по борьбе с контрабандой он несколько дней ходил сам не свой — из-за фотографий погибших. А потом ещё и сам организовал сбор пожертвований для семей погибших сотрудников… до сих пор этим занят. Шэнь Тяньтянь при упоминании брата на секунду стушевалась, злое выражение лица дрогнуло, но она тут же закатила глаза, пытаясь сохранить вид: — Да что ему говорить-то? Думаешь, я дура? Машина семьи Ши уже исчезла вдали. Сяо Чи завёл двигатель и тоже выехал с парковки. Его длинные пальцы легли на руль, а изумрудная запонка на рукаве пиджака невольно притянула взгляд Шэнь Тяньтянь. Шэнь Тяньтянь надула губы, какое-то время смотрела, потом тихо кашлянула и как бы невзначай вытащила из-под свитера розовый кулон — маленького ангелочка с сердечком — аккуратно поправив его на шее. Сяо Чи, казалось, даже не посмотрел в её сторону. Закатный свет, обогнув поворот, пробился через лобовое стекло. Он спокойно бросил: — Тяньтянь, достань мне из сумки солнечные очки. Шэнь Тяньтянь мысленно: wtf? В такой-то темноте — и очки? Но после того, как они только что «сработались», она всё же решила сохранить ему лицо и открыла сумку. И в следующую секунду застыла. В сумке у Сяо Чи всё лежало аккуратно, в длинном футляре. Она открыла его — внутри, помимо двух пар очков, похожих на те, что носит её брат, в боковых отделениях лежали… целые ряды галстучных зажимов и запонок. Разных цветов, из разных материалов — и все блестят, как на витрине! Стоп… Этот футляр тоже её брат покупал, что ли? И сама сумка — явно модная, свежая модель, точно не из тех, что продаются в Китае… Шэнь Тяньтянь молча выбрала одну пару очков и подала вперёд. Сяо Чи совершенно естественно надел их — в уже почти сумеречном свете — и, повернув голову, глянул в боковое зеркало, демонстрируя аккуратно завязанный маленький хвостик кудрей. Шэнь Тяньтянь: «…» Ладно. Ладно! Сдаюсь! Поклон до земли вашему прекрасному капитализму, окей?!¹ ****** Когда лайнер вышел в открытое море, Ши Наньсин окончательно расслабился. Короткая вспышка сожаления прошла — и он решил залить всё алкоголем. В баре на корабле, где ночь превращалась в сплошную вечеринку, он напился до беспамятства. Пошатываясь, он выбрался на палубу, уставился на россыпь звёзд над головой — и вдруг краем глаза заметил знакомую фигуру. — Ци Кай?! — половина опьянения как рукой сняло. Он рванул вперёд и схватил того, кто уже собирался улизнуть. — Ты какого чёрта здесь делаешь?! Разве старик Ци не говорил, что отправил его за границу переждать? Тот дёрнулся, пытаясь вырваться, но Ши Наньсин держал крепко. И тут, вспоминая слухи, которые сам же недавно вбросил наружу, он вдруг всё понял: — Тебе тоже выезд перекрыли?! — Да пошёл ты! — Ци Кай и так был на взводе. Он весь день, по приказу деда, прятался в каюте, и только вышел ночью глотнуть воздуха — и тут же нарвался. — У тебя ещё хватает наглости спрашивать?! Как думаешь, из-за кого мне выезд закрыли?! История с Цюньнанем никуда не делась — наоборот, после шумихи вокруг награждения антиконтрабандной группы интерес к делу снова вспыхнул. А Ши Наньсин, чтобы продавить деда, понабрасывал наружу кучу грязных слухов — и в итоге подставил его по полной. Если всё это начнут копать, он в лучшем случае легко не отделается. Старик Ци был вынужден срочно искать для него выход. Но выехать легально он уже не мог, а сейчас ещё и «ветер» усилился — попытайся сбежать тайком, сразу схватят и пришьют новое дело. Вот и пришлось пойти на крайние меры. Ши Наньсин ни капли не выглядел виноватым. Осознав всю цепочку, он лишь усмехнулся: — Забавно. А я-то думал, чего это старик так легко согласился меня отправить. Оказывается, хотел тобой прикрыться? Неплохо он всё просчитал. Ты — без риска, даже если меня повяжут, никто и не узнает, что ты на этом корабле… Ха. Родной внук — это тебе не шутки. — Отвали, — Ци Кай скривился, с отвращением стряхнул его руку и поправил пиджак. От Ши Наньсина разило алкоголем. Он всё ещё тянулся к нему, не желая отпускать разговор. Ци Кай, и без того на взводе, не выдержал — и с размаху врезал ему кулаком. Они сцепились, завязалась драка. Ци Кай, матерясь, орал: — Ты ещё смеешь меня спрашивать?! Когда ты тогда не смог собрать деньги для Шапэна и тихо свалил — ты обо мне хоть раз подумал?! Подумал, что я тут, в стране, могу попасть под раздачу?! Ши Наньсин скрипнул зубами, злясь на то, что у того даже сейчас всё схвачено и дорога к отступлению уже выложена: — Хватит, блядь, всё время приплетать этого Шапэна! В этот момент у них за спиной вдруг раздались негромкие аплодисменты. Спокойный, с лёгкой насмешкой мужской голос лениво донёсся из темноты: — Надо же, господин Ши всё ещё меня помнит. Прямо тронут. Стоило прозвучать этой не совсем чистой путунхуа — и Ши Наньсин с Ци Каем одновременно замерли. Через секунду они медленно подняли головы. Перед ними — с приветливой улыбкой, с чуть женственными чертами лица — стоял Шапэн. Он сидел на скамье неподалёку, волосы мягко трепал ночной морской ветер. Картина почти красивая. Если бы не одно «но». Ши Наньсин побледнел так, будто увидел призрака. — Скучал по мне, господин Ши? — Шапэн улыбался всё так же мягко. — А я вот очень скучал. Его взгляд скользнул с Ши Наньсина на Ци Кая, бровь чуть приподнялась: — Не ожидал увидеть и господина Ци… Впрочем, даже лучше. Заодно и старые дела вспомним. ****** В палате стоял грохот — всё валилось, звенело, разбивалось. Старик Ци с налитыми кровью глазами вцепился в собеседника взглядом: — Что ты сказал? Повтори! — Ци… Ци Кай пропал. Вместе с Ши Наньсином… — докладывающий молодой человек с трудом сдерживал дрожь. — Мы обыскали и каюту, и весь лайнер — их нигде нет. По словам очевидцев, в ту ночь к кораблю подходила небольшая лодка, что-то вроде парусной… но почти сразу исчезла. В каюте Ши Наньсина мы нашли это… Он дрожащими руками протянул длинный футляр. Открыл. Старик Ци, едва взглянув внутрь, затрясся всем телом. Рот у него открылся, из горла вырвались хриплые звуки — но связно он сказать ничего не смог. На чёрном бархате внутри лежал… засушенный цветок мака. ****** Рано утром бабушка Сяо закончила читать два свитка сутр, украдкой съела кусочек шоколада, который Линь Цзинчжэ спрятал для неё под алтарём, затем скатала фольгу в крошечный шарик и закопала его в пепел от благовоний. После завтрака она переоделась, выбрала чётки, которые когда-то сделал для неё внук, аккуратно намотала их на запястье. Когда Юй Шуанъюань спустилась вниз и увидела её, стоящую прямо во дворе, она, переобуваясь, спросила: — Мам, ты чего тут стоишь? — Да так, воздухом подышать, — спокойно ответила бабушка Сяо. — Иди, не опаздывай на работу. Она проводила взглядом машину сына и невестки. И почти сразу после этого, с конца аллеи, во двор въехал чёрный автомобиль. Водитель, сидевший за рулём, поспешно выскочил из машины и распахнул дверь. На его лице ещё не высохли следы слёз — он вытер глаза и сдавленным голосом сказал: — Старик Ци при смерти… пожалуйста… прошу вас… Бабушка Сяо тяжело вздохнула, поправила полы одежды: — Пойдём. Наверху, на последнем этаже больничного корпуса, уже царил полный хаос. Врачи и медсёстры стекались к одной палате, внутри было битком — не протолкнуться. Едва бабушка Сяо вошла, как увидела немало знакомых лиц — старик Ци успел собрать всех, кого только мог из старых друзей. Монитор издавал тревожный писк. Старик на кровати был похож на иссохшую ветку — дыхание давалось с трудом, по вискам стекали слёзы, а в глазах застыло отчаяние. Когда его взгляд скользнул и встретился с бабушкой Сяо, он весь вздрогнул. Он перехватил руки врача, который спешно пытался что-то сделать, и с усилием, но твёрдо покачал головой. — Но… — врач всё ещё пытался продолжить реанимацию. — Бесполезно… хватит… — тихо выдохнул старик Ци. Медперсонал, поколебавшись, один за другим вышел. Старика приподняли, подложив подушки, и он некоторое время просто сидел, бездумно плача. Затем повернул голову и устало посмотрел на подошедшую бабушку Сяо: — Пустить всё на самотёк… плыть по течению… ты была права… я ошибся… я ошибся… это я его погубил… Во взгляде бабушки Сяо было сочувствие: — Эх ты… Старик Ци тихо усмехнулся и с мольбой посмотрел на неё: — Как ты думаешь… есть ли ещё… есть ли хоть какой-то шанс… Она молчала. Он с трудом, будто вырывая слова из груди, всё же договорил: — …что он… вернётся… живым? Они долго смотрели друг на друга. В мутных глазах старика, помимо слёз, горело отчаянное, из последних сил цепляющееся за жизнь пламя души. Бабушка Сяо всё-таки не выдержала. Она подняла руку и мягко похлопала его по плечу: — Если он искренне раскается… не исключено, что для него ещё найдётся тонкая ниточка шанса. Старик Ци пристально вглядывался в её лицо, словно проверяя каждое слово. Спустя некоторое время слёзы хлынули у него так, будто прорвало плотину: — Спасибо… Уложите меня… я хочу немного отдохнуть… Несколько пожилых мужчин, которые былм рядом тут же подошли помочь. Вместе с бабушкой Сяо они аккуратно опустили спинку кровати. Старик Ци лёг, нащупал рядом чью-то руку — одного из старых друзей — и, закрыв глаза, устало пробормотал: — За всю жизнь я столько раз вас о чём-то просил… похоже… это будет последняя просьба… Голос становился всё тише… тише… И, получив от бабушки Сяо этот единственный ответ, он спокойно закрыл глаза. Весть о смерти старика Ци стала последним вечерним колоколом перед наступлением лета. Но по-настоящему скорбели немногие. Когда Шэнь Цзюаньин говорила об этом, она лишь вздыхала пару раз — и всё. — Только сейчас узнала — этот мальчишка Ци Кай совсем с катушек съехал. Контрабанда — это ещё ладно, но он с этим Ши Наньсином ещё и в ту дрянь влез. Сам себе яму выкопал… Старик Ци ведь устроил Ши Наньсину выезд за границу, и тайком засунул Ци Кая на тот же корабль. Никто даже не знал, что он там. Ни малейшей осторожности — и в итоге его вместе с теми ублюдками и увели. — Бабку из семьи Ши в тот же день, как она узнала, тоже увезли в больницу. У них там сейчас полный развал. Родители Ши Наньсина совсем с ума посходили — подняли на ноги всех на юго-западе, орут, что будут бороться с наркоторговлей на границе… поздно пить боржоми, раньше надо было думать. Линь Цзинчжэ, услышав это, тоже нахмурился. Наркота, азарт, проституция — даже в своей прошлой жизни, когда он творил всякую дичь, он никогда не лез в это. Поэтому он совершенно не мог понять, как люди, у которых и так всё было — деньги, положение, — сами прыгают в эту бездну. Его накрыло тревогой. Он схватил молчавшую рядом Шэнь Тяньтянь и строго сказал: — Даже близко к такому не подходи. Поняла? Шэнь Тяньтянь на секунду растерялась, а потом быстро юркнула к нему в объятия. Линь Цзинчжэ тут же понял, что, похоже, переборщил — испугал её — и мягко похлопал по спине, успокаивая. Шэнь Цзюаньин смотрела на них, и на её лице мелькнула тень сомнения. На самом деле, она заговорила об этом не только чтобы предостеречь. У неё была и другая причина. Она сказала: — У семьи Ци похороны… поедешь с нами? С тех пор как она перестала скрывать их отношения, она всё время пыталась найти подходящий момент, чтобы Линь Цзинчжэ мог открыто появиться как член семьи — чтобы окружающие раз и навсегда чётко поняли её позицию и позицию семьи Шэнь. Чтобы больше никогда не повторилось то, что случилось с той аварией. Линь Цзинчжэ немного замялся. По разным причинам, даже в прошлой жизни, когда он уже был принят в семью Шэнь, он почти не появлялся с ними на подобных крупных мероприятиях. Он привык держать дистанцию, и теперь, когда её вдруг резко сократили, это вызывало у него некоторый дискомфорт. Он понимал, что Шэнь Цзюаньин делает это из лучших побуждений — но всё равно колебался. Линь Жуншэн, стоявший рядом, долго молчал, весь напряжённый, словно струна. И вдруг, что для него было редкостью, решился заговорить: — Поезжай с ними. Шэнь Тяньтянь тоже ухватилась за его руку и закачала её: — Братик, поехали вместе! Взгляды семьи были полны искренности… и тревоги. Линь Цзинчжэ глубоко вдохнул и, спустя паузу, наконец кивнул. Смерть старика Ци… Даже некому было совершить обряд «разбивания горшка»² — в итоге старые друзья нашли подходящего по возрасту ребёнка из чужой семьи, чтобы тот сделал это за них. Белые траурные полотнища, бумажные деньги, простые цветы. Громкий, пронзительный звук суоны³ разносился в воздухе — но даже он не мог заглушить эту гнетущую тоску. Когда Линь Цзинчжэ вместе с Шэнь Цзюаньин подошёл к алтарю для поклонения, ему вдруг показалось, будто он пересёк время и снова оказался на похоронах собственного дедушки. Он никогда не встречал старика Ци. Но этот человек, о котором при жизни говорили как о настоящем чудовище, после смерти остался лишь чёрно-белой фотографией с мягкой, доброй улыбкой. И какими бы ни были прежние обиды и вражда — сейчас на душе у Линь Цзинчжэ было тяжело. Он зажёг благовоние, поклонился и, глядя на траурные знамена, на некоторое время погрузился в мысли. Рядом Шэнь Цзюаньин уже оживлённо представляла его знакомым: — Это мой сын! — Цзинчжэ, Линь Цзинчжэ. Красивый, правда? — Учится в университете Яньши, на финансовом. В отца пошёл — умный, учится отлично. — Уже и бизнес свой открыл, недвижимостью занимается. Ай, да какие там большие дела — так, всего-то пару сотен миллионов. Она велела ему поздороваться. Линь Цзинчжэ отвёл взгляд от траурных флагов, собрался и спокойно, сдержанно поприветствовал собеседников. Что бы там ни было у неё на душе — Шэнь Цзюаньин ясно дала понять свою позицию. Она вывела его в свет, представила всем открыто, громко, без всяких намёков. И окружающим оставалось только подыгрывать — и хвалить. Шэнь Тяньтянь шла за братом, как хвостик — тихо, опустив голову, почти ни с кем не разговаривая. На душе у неё было неспокойно. Она и подумать не могла, что всё это втянет ещё и Ци Кая. Старик Ци всё скрывал так, что и комар носа не подточит — ни одной утечки. Они с Сяо Чи до последнего были уверены, что на лайнере был только Ши Наньсин. Причинно-следственные связи — штука странная. Непостижимая, неуловимая… но при этом будто бы всегда уже вписанная в судьбу. Эта мысль заставила её впервые за долгое время задуматься. После того как она сожгла бумажные деньги, стало совсем душно — и она тихонько выскользнула из траурного зала подышать. Снаружи её тут же перехватили какие-то дяди и тёти: — Это там внутри… тот самый твой «братец», которого с улицы привели? Шэнь Тяньтянь обернулась. Внутри Линь Цзинчжэ стоял на корточках и жёг бумажные деньги. Его спина была прямой, серьёзной — и он делал это с такой сосредоточенностью, что даже многие «родные» дети из большого двора выглядели на его фоне куда менее искренними. Она сразу поняла — брат опять всё пропускает через себя. И в душе невольно вздохнула: какой же он… мягкий. — Да, — ответила она. — Ц-ц-ц… — тот, кто её расспрашивал, покачал головой. — К манерам не придерёшься. Видно — человек непростой. Шэнь Тяньтянь сразу почувствовала, что в этих словах что-то не так. Она нахмурилась, взгляд потемнел: — Вы это к чему… — Тяньтянь. Из зала вдруг раздался голос Линь Цзинчжэ — и в один момент перебил её вспыхнувший гнев. Он закончил сжигать бумагу, поднялся, увидел, что её обступили люди — и, решив, что к сестре пристали, быстро подошёл. Всего за пару шагов его серьёзное выражение сменилось безупречной, вежливой улыбкой: — Что происходит? Шэнь Тяньтянь сразу поняла, что он насторожен из-за посторонних. Лицо у неё тут же стало спокойным, и она тихо представила ему собравшихся. Линь Цзинчжэ спокойно протянул руку каждому, пожимая ладони, при этом незаметно отодвинул сестру себе за спину и с мягкой, но не допускающей возражений улыбкой сказал: — Ситуация сейчас особая, здесь не место для разговоров. Если будет возможность — приходите к нам в гости, пообщаемся спокойно. — Конечно, конечно… Под его спокойным, но давящим тоном старшие вдруг как-то сникли и поспешно согласились. Шэнь Тяньтянь послушно пошла за братом, как ни в чём не бывало. Оставшиеся на месте люди, глядя им вслед, переглянулись — и почти одновременно начали качать головами. — Плохо дело… по нему сразу видно — не простой парень. Раз смог под носом у Шэнь Цзюаньин так в дом войти — дальше будет весело. — А эта Шэнь Тяньтянь, дура, ещё и слушается его как миленькая. Вот увидите — потом всё наследство подчистую у неё уведёт, будет плакать. В углу Линь Цзинчжэ с тревогой посмотрел на сестру: — Тебя там не обидели? Шэнь Тяньтянь опустила голову и покорно покачала ею. Идеально обвела брата вокруг пальца. А сама — краем глаза — холодно провела взглядом в сторону входа. Этих заразы она всех запомнила. Каждого. Им ещё аукнется. Она уже хотела воспользоваться моментом и немного поныть брату, но со стороны младших родственников в траурном зале к ним направился кто-то. Не успела она среагировать — как Сяо Чи уже подошёл и буквально прижался к спине Линь Цзинчжэ. Тот обернулся. — Мама велела позвать вас, — сказал Сяо Чи. — И тётю Шэнь с дядей Линем тоже. Мы потом все вместе пообедаем. Внимание Линь Цзинчжэ мгновенно переключилось с сестры, и он сразу пошёл с ним. Шэнь Тяньтянь тяжело вздохнула. Она уже окончательно махнула рукой на попытки договориться с этим «заботливым» сожителем — охраняющим своё «добро» так, будто у него его сейчас отберут. Ещё немного — и он, не ровен час, откроет сумку и швырнёт ей в лицо всю ту коробку с очками и побрякушками. Она только вздохнула и пошла следом. Сяо Чи среди общего шума обернулся и бросил взгляд на опустевший алтарь. На чёрно-белой фотографии старик улыбался — так, как, наверное, уже много лет не улыбался при жизни. Сяо Чи молча, про себя, прочитал для него сутру Кшитигарбхи.⁴ — Амитабха. Сноски: 1. Здесь Шэнь Тяньтянь иронично «сдаётся» перед уровнем Сяо Чи. Выражение «встать на колени перед капитализмом» — распространённый китайский интернет-сарказм, которым обозначают восхищение западным стилем жизни, брендами и уровнем потребления. 2. 摔盆 (shuāi pén) — традиционный похоронный обряд: старший сын или наследник разбивает глиняный горшок, символизируя разрыв с миром живых. Отсутствие человека для этого — признак того, что у умершего нет прямого наследника или близких. 3. 唢呐 (suǒnà) — традиционный китайский духовой инструмент с очень громким и пронзительным звуком, часто используется на свадьбах и похоронах. 4. Сутра Кшитигарбхи (地藏经, Дицзан-цзин) — один из важных буддийских текстов, посвящённый бодхисаттве Кшитигарбхе (Дицзану), покровителю душ умерших и страдающих в загробных мирах. В китайской традиции её часто читают за усопших — чтобы облегчить их карму, избавить от страданий и помочь перерождению.