Тени Venice Beach

Не хочу ни включать очередной сериал, ни играть, ни слушать. Хочется просто полежать в темноте. Только бы никто не звонил с работы, не просил приехать, не сообщил, что кого-то ранили, кто-то сдох от передоза или что Ратаковски опять устроила скандал. Кручу в руках геймпад — так и не купил новый, щелкаю меню, не могу выбрать игру. В детстве у меня была собака, большая, лохматая и добрая. Отец подарил мне ее на день рождения. Мне было семь. Я мечтал о ней. Собака сбежала. И я придумал себе, что стану полицейским и буду находить всех потерявшихся собак и кошек. И никто больше не будет плакать. Весь день я писал объявления. Под ядовитые смешки Лореданы. Ей было тогда двадцать четыре, и она не вылезала из церкви своего двоюродного брата. В тринадцать я видел, как дядька пялится на ее сиськи. А она рада этому вниманию. Таскала нас с сестрой туда. Отец ее любил. А она любила брата. Брат смотрел на меня с отвращением, говорил, у меня страшные дьявольские глаза. Обычные. Серые. Как у Лореданы. Собака так и не нашлась. Она радовалась, что «поганой псины больше нет». Отец женился. Его жена была нормальной. Тяжело прийти в дом, где два пятнадцатилетних подростка. Старалась подружиться. Мне было безразлично. Ко мне не лезла, иногда давала дельные советы. Все равно делал по-своему. Люси ее ненавидела. Потом я хотел стать охранником, дальнобойщиком, учителем, страховым агентом. Врачом. Этого хотелось больше всего. Быть хирургом. Но это было дорого. Образование могли оплатить или мне, или Люси. Я уступил. Она девочка. А она бросила колледж. Я закончил. Лучший студент. Потом университет в ЛА. Подписывал кредитный договор дрожащими руками, не представляя, что несколько лет буду отдавать почти всю зарплату за свой ненужный диплом. Аддикции. То, на что я потратил годы обучения. Не было никакой истории любви. Было просто. Это в фильмах: он увидел ее, она его, немая сцена. В жизни, когда идешь по своим делам, не видишь ничего вокруг. Ни до кого нет дела. Кстати, искра и безумие с первого взгляда — это прямой указатель к тому, что перед тобой потенциальный травмированный, как и ты. Травмы притягиваются. Никакой мистики. Работа мозга и гормонов. Не зря учился, раз уж я это помню. Только психолог из меня хреновый. Я теоретик, с практикой всегда были трудности: провести сбор информации легко, а вот проводить все эти сессии сложно. Нужна тактичность, эмпатичность. Допрос проще. Это был чей-то день рождения. Рядом со мной за столом сидела блондинка, худенькая, скромная. Какой-то короткий разговор. Она меня спросила, кого я здесь знаю. Она почти никого не знала, а я знал всех. Потом мы стали играть: нужно угадать слово, которое тебе объясняет другой игрок. Мы с ней оказались в паре и выиграли. Я вышел покурить, там сидела она, сказала, что устала от этого шума. Разговор ни о чем, но затянувшийся. Мы разъехались по домам, не обменявшись телефонами. Я и забыл про это знакомство. Пока не встретил ее вечером в парке. Она подошла первая, снова пустой разговор. Я шел на работу, она с работы. Третий раз мы увиделись в общей компании. И больше не расставались. Не помню, как решили жить вместе. Зашел повесить полку — сказать, что руки растут у меня из жопы, не мог. Пришел и остался. Полку так и не повесил. Мир создан для правшей, как подлезть с отверткой — не понимаю. Ей не нужны были свидания, охапки цветов. Хотелось самому. Удивить, сделать приятное. Она мечтала о свадьбе, гостях, красивой церемонии, белом платье. Мне было безразлично, но для нее важно. Зачем эти публичные признания, это «и в горе, и в радости»? Если мы с ней и без этого знали, что это так. Но она хотела. Я приехал раньше времени и увидел ее в свадебном платье. Она была прекрасна. Расстроилась из-за какого-то глупого поверья: типа, к беде. Какой беде? Мы счастливы, молоды, и впереди вся жизнь. Она доверяла. Полностью, безоговорочно. Как и я ей. Все было просто: выслушать, поддержать, накормить, обнять. Помочь. Женщины и сами все могут, но любят, когда им помогают. Никогда не пойму мужчин, которые боятся ответственности за того, с кем семья, отношения. Все эти сильные женщины — не более чем побочное действие этого времени, когда на них вешают все. Ее работа. Это бесило. Модель. Журналы, косметика, каталоги, окологолливудская тусовка. Огромные билборды по всему городу. Может, она что-то чувствовала? Часто говорила так, будто прощалась со мной. Последнее время считала дни до окончания контракта. Говорила, будет сидеть дома, гладить мне рубашки, растить наших детей. Или будет работать фотографом. Могла бы не думать об этом. Я уже тогда понял, как зарабатывать в полиции. На двоих хватало бы. Если напрячься, то и на детей тоже. Мне был тридцать один. Рановато для семьи, но рядом была она. В тот вечер я ее ждал. Она никогда не опаздывала, если задерживалась — всегда предупреждала. Прошел час. Неделя. Месяц. Год. Пять лет. Семь лет. Не помню первое время. Искал. Напрягал коллег из других отделов. Камеры. Свидетели. Вышла из машины. Тридцать метров до входа в студию — слепая зона. В студию она не вошла. Я был готов рыть землю, перевернуть весь город. Ничего. Коллеги говорили: такое случается. Пусть случается. Но не с ней. Не со мной. Жизнь ушла в автопилот. Работа — дом — поиски. Вэнс, когда еще не был таким мудаком, увидел мое состояние, дал кокаин. Сейчас держу в руках этот пакет и не знаю: дать по ноздре или держаться дальше? Сказал, помогает, когда перегруз. А смотреть на меня тогда было невозможно. С тех пор помогает. Да. Перестал общаться с нашими общими друзьями. С ее родителями. Уже тогда обо мне были слухи. Батлер убил свою невесту. Представляете? Слышали? Про меня всегда говорили плохо. Вначале хотелось всех переубедить, что я не такой. Потом стало плевать. Кому надо — поймут. А потом и это стало безразлично. Страшно, что я до сих пор не знаю, что с ней. Если бы нашли ее тело, стало бы спокойнее. Это было так давно, конец 2017-го. Я до сих пор все помню. Как приятно все поплыло. Я внушил себе, что ничего не было в моей жизни. Не было этих двух лет, не было этих планов. Мозг легко обмануть, он не различает правду от фантазии. Ничего не было. Мечта подростка из пыльного провинциального городка, которая когда-то приснилась. Показалось. Если бы не браслет на правой руке, который она подарила. В голубом пакете. С гравировкой ее имени на обратной стороне замка. Дверь скрипит так, что режет уши. На пороге Вик, растерянная, щурится от яркого света. Ее голос не раздражает, наоборот, пусть говорит. — Чем ты тут гремишь? Главное — не спалиться, не двигаться слишком быстро, нужно плавнее. — Я проснулась, а тебя нет. Садится рядом на пол, обнимает, от нее всегда приятно пахнет. А я снова ни о чем не могу думать, когда ее запах так близко. Когда я так влип? Смотрю на нее. Она совсем не мой типаж. Высокая, на каблуках выше меня. Худющая. Подержаться не за что. Тело реагирует быстрее мозга, эволюцией заложено. А у меня всегда эмоции брали верх, как я еще дожил до сорока? — Мне завтра или послезавтра надо на «Тод Пикчерс». Нет. Никакой окологолливудской херни. Отвечаю, что никуда ее не пущу. Запру дома. Куплю ей мешок муки, пусть лепит свои квадраты из теста. Она удивленно смотрит на меня. Беру ее за руку. Целую. Ладони. Каждый палец. У нее красивые руки. Нежные. — Что с тобой? — она хочет убрать руки. Не хочет. Я чувствую. Целую. Мягкие губы, нежную шею, ключицы, грудь. Осторожно сжимаю ее грудь, пирсинг щекочет ладони. Она прикрывает глаза, шумно выдыхая. Снимает с себя футболку. Мою. На животе, около тазовых костей, шрамы. О пирсинге в трусах могла бы и предупредить — чуть не остался без зубов. Ее стоны уносят меня куда-то далеко, умножая химический кайф. Не могу различить — это ее или мой пульс бьет по ушам. Готов поспорить, что ни у одного барыги в чертовом Лос-Анджелесе нет дури с таким эффектом. Она слабо просит не торопиться. Стесняется. Ищет мою руку, крепко сжимает пальцы. Выгибается в спине, зачем-то закрывает себе рот ладонью. Мы же одни в доме. Вздрагивает. Я дико хочу пить, но вместо этого целую ее. Поднимается, тащит меня за руку в гостиную, сажает на диван. Садится на пол между ног. Дрожащими руками пытается собрать волосы, у нее не получается. Спешно скручивает их. Тянется к моим штанам. Я вижу в ее глазах страх. Я не хочу, чтобы это было так. Останавливаю. Хотя безумно хочу ее губы на своем члене. Особенно сейчас. Хочу давно, наверное, с того момента, когда увидел ее в красном платье. У нее красивые губы. Хочу намотать ее волосы на кулак. Как я люблю. Крепко держать за челюсти. Не думай об этом. Она испуганно смотрит на меня, говорит что-то про то, что мне должно быть противно. Не понимаю, что говорю ей. Помогаю надеть футболку. Обнимаю, веду спать. Просто спать. Хотя хочу другого. Она вся в шрамах. Руки, спина, плечи, живот, ноги. Сама себя резала. И тот урод. Стараюсь не думать о том, что с ней делали все эти годы. Я читал то, что мне прислали. И хорошо, если это было бы ложью, а не ее воспоминаниями. Насчет «противно» — меня разбирает дикий смех. Стараюсь не заржать в голос. Мне просто повезло родиться мужчиной, иначе я был бы первой блядью в Лос-Анджелесе. Она сбивчиво рассказывает о прошлом. Ее голос начинает раздражать, становится громко. Я целую ее, только бы прервать поток ее воспоминаний. Я не хочу этого знать. Отпускает. Я слышу ее тихое дыхание, присматриваюсь. Виктория улыбается во сне. А я хочу поближе к океану и еще немного белого.