Сказ в Диканьке

Ночь выдалась такая, что хоть глаз выколи — ни зги не видать, лишь ветер в печных трубах выл, точно пёс шелудивый по битой пожитке. Господин Владислав Череватый, застегнув мундир на все пуговицы да поправив саблю на боку, шёл по разбитой колее к хате покойной Нины Михайловны. Сердце его колотилось в груди, аки птица в силках: и страшно, и деваться некуда — срок от Левина из Киева, что петля на шее, с каждым часом затягивался всё туже. Шёл Владислав и думу горькую думал. Коли девки пропадать стали аккурат с приездом этой черноволосой, так не в ней ли корень зла? Уж больно ладно всё сходится: когти остры, очи болотны, да и живёт отшельницей. В народе бают, что такие, как она, красоту свою девичьей кровью подпитывают. Подошёл Владислав к покосившемуся плетню. Хата стояла тихая, мрачная, а из оконца свет падал — не жёлтый, как от свечи восковой, а мертвенно-бледный. Перекрестился надзиратель (хоть и не шибко верующим был, а в такую минуту рука сама потянулась) и постучал рукоятью сабли в дубовую дверь. — Отворяй, Ангелина, дочь дьяволова! Власть пришла, спрашивать будет! — голос его дрогнул, да он тут же кашлянул, строгость напуская. Дверь скрипнула, да так жалобно, будто стон человеческий из подпола вырвался. На пороге стояла она. Платье чёрное в пыли дорожной, волосы рассыпаны по плечам, а в руках — зеркальце старое, потемневшее от времени. — Череватый... — выдохнула она, и в голосе её послышался шелест сухой травы. — Зачем пришёл? Виновную ищешь али смерти своей в моих очах высматриваешь? Вошёл Владислав в хату, а там запахи такие, что голова кругом: полынью несёт, зверобоем да чем-то ещё, приторным, аки ладан на погосте. Сел он на лавку, саблю на колени положил, а сам глаз с девицы не сводит. — Ты мне зубы-то не заговаривай, дивчина! — начал он, стараясь в глаза ей не смотреть. — В Диканьке у нас порядок был, пока ты не явилась. Сначала Марьяна, опосля Николь... А Виктория и вовсе в мавки подалась. Не ты ли их души загубила своими наговорами? Левин из Киева требует голову душегуба, и коли я на тебя укажу — не сносить тебе твоих чернющих кос! Ангелина лишь усмехнулась, и усмешка та была горькая, как калина после мороза. Она подошла к нему вплотную, так что когти её коснулись серебряного шитья на его мундире. — Ищи, господин надзиратель, ищи... Только не там смотришь. Девчин-то не я забираю. Их зовёт тот, кто под землёй заждался. А Виктория... она не мавка. Она — свидетельница. Хочешь знать, что она видела в ту ночь, когда в колодец Николь бросали? Владислав сглотнул ком в горле. В эту минуту ему почудилось, что из углов хаты на него смотрят десятки глаз — пустых, холодных, а по полу стелется туман, пришедший прямиком с реки. — Коли лжёшь мне, ведьма, — прохрипел Череватый, поднимаясь с лавки, — сам тебя в Киев в кандалах доставлю! — Иди, Владислав, — прошептала Ангелина, гася свечу одним движением тонких пальцев. — Только помни: Виктория уже близко. Она заждалась того, кто её сердце разбил. И этот «кто-то» сейчас по Диканьке в высоких сапогах расхаживает... Надзиратель выскочил из хаты, а в спину ему летел тихий, вкрадчивый смех, который ещё долго преследовал его по тёмным улицам спящего хутора.