Сказ в Диканьке

Луна висела над Диканькой кривым турецким ятаганом, обливая Псёл мертвенным серебром. В прибрежных зарослях осоки, где вода застаивалась и пахла прелью, стояла Ангелина. Её чёрное платье сливалось с тенями деревьев, лишь острые когти поблёскивали, когда она нервно перебирала ими по коре старой ивы. — Выходи, Виктория, — голос Ангелины прозвучал глухо, надтреснуто. — Хватит в камышах ужом виться. Знаю, что ты здесь. Вода за тобой следом идёт, холод за пазуху лезет. Гладь речная вскипела мелкими пузырьками, и из самого омута, бесшумно, аки туман, поднялась она. Волосы Виктории, длинные, перепутанные с ряской, облепили её бледные плечи. Очи её, когда-то ясные, теперь светились фосфорическим, недобрым светом. — Пришла всё-таки... — прошептала Виктория, и с её губ капала вода, тяжёлая, как ртуть. — Зачем тебе наши беды, ведьма? Ты в своей хате кости бросаешь, а мы здесь каждую каплю девичьих слёз считаем. — В деревне мор, Виктория! — Ангелина шагнула к самому краю, где земля под ногами становилась зыбкой. — Надзиратель Череватый за саблю хватается, Левин из Киева палачей шлёт. Думают, я девок гублю. А я чую — не людское это дело. Ты ли их в омут затянула? Ты ли Марьяну в лесу бросила, а Николь в колодце придушила? Мавка горько рассмеялась. Звук этот был похож на хруст ломающегося льда. — Мы не душители, Ангелина. Мы — зеркала. Что в мир принесли, то в нас и отразилось. Хочешь знать, чья рука Марьяну толкала? Хочешь видеть, как Николь последние искры из глаз выпускала? Виктория протянула руку — тонкую, прозрачную, с синими жилками. — Ты сверху смотришь, с берега. А правда — она на дне, под корягами, где раки кости обгладывают. Пойдём со мной. Сестры мои заждались. Они тебе покажут каждую смерть, каждый вздох предсмертный. Покажут того, кто за нами всеми стоит. «Увидишь лица тех, кто не допел». «Вода лёгкие зальёт, очи вымоет». «Узнаешь имя того кто крест осквернил» — Не бойся, — Виктория оскалилась, и в её улыбке не было ничего человеческого. — Ты же сама не от мира сего. Твоя кровь такая же холодная, как наша. Прежде чем Ангелина успела ответить, Виктория молниеносно подалась вперёд. Холодные, скользкие пальцы мертвой девы сомкнулись на запястье ведьмы. Ангелина вскрикнула, но крик захлебнулся — мавка с нечеловеческой силой дернула её на себя. Брызги взлетели выше ивовых ветвей. Вода сомкнулась над ними тяжёлым свинцовым пологом. Там, в глубине, где свет луны превращался в призрачное марево, Ангелина увидела их. Десятки бледных теней кружились в жутком хороводе. Это были мавки — те, кто пропал в Диканьке за последние годы. Они плыли навстречу, протягивая руки, и в их пустых глазницах начали всплывать видения: нож, сверкнувший в темноте, знакомое лицо в сутане, плач ребёнка и хохот того, кого в деревне почитали за святого... Вода в Псёле не была просто холодной — она была живой, густой и пахла забвением. Под толщей речной глади время замерло. Ангелина чувствовала, как её легкие горят, но магия мавок не давала ей захлебнуться, заменяя воздух ледяной омутной тоской. Виктория плыла впереди, её волосы извивались, словно голодные змеи. Она обернулась, и её глаза вспыхнули зеленым пламенем. — Смотри, ведьма! — её голос прозвучал прямо в голове Ангелины, вибрируя в костях. — Смотри, как Диканька кормит нашу реку своей злобой! Перед глазами Ангелины вскипел ил, превращаясь в живую картину. Ночной лес, кривые сосны. Марьяна, весёлая хохотушка, бежит по тропе, прижимая к груди узелок. Она ждёт свидания. Но из-за дерева выходит не суженый. Ангелина вздрогнула: в видении она увидела спину высокого человека в дорогом кафтане. Марьяна узнала его, улыбнулась, потянулась за благословением... а в ответ блеснула сталь. Холодный нож вошёл под ребро так буднично, будто хозяин срезал спелое яблоко. Марьяна упала, и её предсмертный хрип превратился в стаю чёрных ворон, разлетевшихся по дну реки. Картинка сменилась. Теперь перед Ангелиной возник старый колодец на краю села. Николь стояла у края, заглядывая в черноту. Сзади к ней подошли двое. Лица скрыты капюшонами, но на запястье одного из них Ангелина заметила странную татуировку — перевернутый крест, обвитый терновником. — За грехи отцов, — прошептал один из них. Николь не успела даже вскрикнуть. Её просто столкнули вниз. Ангелина видела, как девочка летела, цепляясь ногтями за скользкие камни, и как вода в колодце приняла её тело, став её вечной тюрьмой. Мавки вокруг Ангелины завыли, и этот звук был страшнее любого шторма. Мавки закружили Ангелину в бешеном хороводе, и перед ней пронеслись десятки других лиц. Девки, пропавшие пять, десять, двадцать лет назад. Все они вели к одному месту — к подвалу старой церкви, где в тени алтаря сидел КТО-ТО, кого в деревне считали святым. Этот человек собирал их страх, как капли драгоценного вина, подпитывая своё долголетие и власть над Диканькой. Виктория схватила Ангелину за горло, приблизив своё бледное лицо к её лицу. — Теперь ты знаешь, — прошипела мавка. — Твой Череватый ищет зверя, а зверь сидит на почетном месте в соборе. Иди и скажи ему. Или возвращайся к нам — здесь, на дне, хотя бы нет лжи. Рывок — и Ангелину выбросило на поверхность. Она упала на мокрый песок, задыхаясь, выплевывая речную воду и тину. Над рекой уже занималась серая, холодная заря. А вдалеке, со стороны деревни, уже слышались крики и виднелись отсветы факелов. Череватый шел к реке, ведя за собой разъяренную толпу.