Сказ в Диканьке

Ангелина ползла по склизкому берегу, впиваясь ногтями в корни прибрежных ив. Речная вода, тяжелая и черная, нехотя отпускала свою добычу. Легкие горели, будто в них насыпали битого стекла, а перед глазами всё ещё кружились мертвые лица мавок. — Беги, ведьма... — прошелестел камыш. — Лес спрячет, а кровь укажет... На другом берегу, у самого обрыва, взметнулось пламя факела. Тяжелый топот сапог дробил тишину рассвета. Это был Надзиратель Череватый. Его фигура в длинном кафтане казалась исполинской в тумане. — Виктория! — взревел он, и голос его сорвался на хрип. — Выходи, тварь водяная! Отдай мне ведьму! Где Ангелина? В какой омут ты её спрятала? Он подошел к самой кромке воды, размахивая факелом. Искры летели в реку, шипя и гаснув. Из глубины поднялся едва заметный силуэт — Виктория лишь на мгновение показала свое бледное лицо, оскалившись в беззвучном смехе, и снова ушла на дно, ударив хвостом так, что брызги долетели до лица Череватого. — Не уйдешь, проклятая! — крикнул он вслед, но Ангелина уже не слушала. Она, согнувшись в три погибели, нырнула в густую чащу, уходя вглубь леса, к своей хате на отшибе. Лес дышал сыростью. Ангелина бежала, не разбирая дороги, ветки хлестали её по лицу, оставляя кровавые борозды. Она уже видела впереди просвет, за которым начинался её огород, как вдруг резкий, захлебывающийся крик заставил её замереть. Она прижалась к стволу векового дуба, стараясь не дышать. В десяти шагах от неё, на небольшой поляне, залитой первым, болезненно-желтым светом зари, разыгрывалась трагедия. Там была Вера Сотникова — дочка местного богатея, гордая красавица, чьи ленты всегда были самыми яркими на ярмарке. Сейчас её шелковый сарафан был разорван, а лицо искажено смертным ужасом. Над ней стояла фигура в черном монашеском облачении, лицо которой скрывал глубокий капюшон. — За чистоту Диканьки... — прошептал убийца. Голос был знакомый, вкрадчивый, тот самый, что по воскресеньям читал проповеди о смирении. Ангелина видела, как нож вошёл в горло Веры. Девушка дернулась, её глаза встретились с глазами ведьмы, замершей за деревом. В этот миг в зрачках Веры отразилась вся та правда, которую мавки показывали в реке. Кровь толчками хлынула на белые подснежники, окрашивая их в багряный цвет. Убийца медленно вытер нож о подол платья Веры и повернул голову в сторону дуба, где пряталась Ангелина. Он принюхался, как зверь, почуявший след. Ангелина поняла: если она сейчас не скроется в хате и не достанет свои заговоренные угли, её тело найдут следующим. Теперь против неё не только гнев Череватого, но и само «святое» зло, которое годами пило кровь Диканьки. Она медленно начала отступать, стараясь не хрустнуть ни единой веточкой. В её голове пульсировало одно: *«Домой... только бы добежать до порога...»* Ангелина не бежала — она летела, не чуя под собой ног. Хлюпанье мокрой обуви и треск сучьев казались ей оглушительными, способными перебудить всю Диканьку. Она не оборачивалась, боясь увидеть за спиной ту самую черную тень с окровавленным ножом. В её голове набатом билось одно имя: Константин Гецати. Тот, кого в деревне почитали чуть ли не как святого старца, целителя и мудреца. Его кроткий взгляд и тихий голос всегда внушали доверие, а теперь... теперь этот взгляд пронзал плоть Веры Сотниковой. Ангелина выскочила на тропинку, ведущую к её хате, и, ворвавшись внутрь, наглухо закрыла дверь на тяжелый засов. Она прижалась спиной к дереву, сползая на пол. В хате пахло сушеной полынью и старым воском, но даже этот родной запах не мог прогнать вонь речной тины и свежей крови. Ангелина не знала одного: когда она в последний раз оступилась на коряге, её тень мелькнула в просвете между соснами. Константин Гецати стоял над телом Веры, сложив руки в молитвенном жесте. Он медленно повернул голову в сторону зарослей, куда нырнула ведьма. Его лицо, обычно исполненное благости, теперь напоминало восковую маску. Он не бросился в погоню. Напротив, его губы тронула едва заметная, пугающая улыбка. — Беги, дитя... — прошептал он, и его голос слился с шелестом листвы. — Беги к своему порогу. Чем громче ты будешь кричать о моей вине, тем быстрее тебе затянут петлю на шее. Он поднял руку, пачкая пальцы в крови жертвы, и нарисовал на лбу Веры странный символ — тот самый, который Ангелина видела в речном видении. Для всей деревни это будет выглядеть как ритуальное убийство, совершенное «черной ведьмой», которая только что вышла из омута Псёла. В это время у берега Псёла Череватый окончательно потерял терпение. Он швырнул факел в воду, и тот с шипением погас, оставив берег в предрассветном сумраке. — Виктория! — прохрипел он, вглядываясь в темные круги на воде. — Ты защищаешь её? Думаешь, я не найду её след? Если она коснулась дна и выжила — значит, она окончательно продала душу! Он резко развернулся к своим людям, которые мялись поодаль, напуганные криками своего предводителя. — К хате Ангелины! — скомандовал Череватый. — Если она не в реке, значит, она прячется в своем гнезде. Оцепить всё, выкурить её, если понадобится! Ангелина судорожно искала в сундуке свои заговоренные атрибуты. Руки дрожали так, что она рассыпала ритуальные угли по полу. — Надо сказать ему... — шептала она. — Надо сказать Череватому, что Гецати... он не тот, за кого себя выдает. Но кто поверит ведьме, когда у «святого» на руках нет ни капли крови, а я вся в речной тине и грязи? Вдруг снаружи раздался первый тяжелый удар в дверь. — Ангелина, выходи! — голос Череватого разнесся по всей округе. — Именем закона и веры, открой, или мы спалим эту лачугу вместе с тобой! Дверь хаты захлопнулась, оставив за собой запах ладана и сырой земли. Ангелина сидела на холодном полу, прижав колени к груди. Она всё рассказала Череватому — каждое слово, каждое движение того, кого вся Диканька считала своим духовным пастырем. — Это был Константин Гецати, — шептала она, глядя в пустоту. — Он стоял там, у реки, с ножом, освященным в алтаре. Он не молился за Веру, он забирал её жизнь как десятину... Но Череватый лишь сплюнул под ноги. Для него слова ведьмы были ядом, призванным очернить святого человека. К полудню на площади собралась толпа. Под улюлюканье мальчишек Ангелину выволокли из хаты и заперли в «душегубицу» — узкую железную клетку, в которой нельзя было ни сесть, ни разогнуться. Клетка взмыла над землей на цепях, раскачиваясь на ветру. В этот момент к площади подкатила карета. Из неё вышел следователь Максим Левин, поправляя пенсне. Его холодный, аналитический ум не терпел деревенских суеверий, но вид окровавленной «ведьмы» в клетке заставил его остановиться. — Вот она, господин следователь, — Череватый с гордостью похлопал по железным прутьям клетки. — Наша местная душегубица. Порешила Веру Сотникову, а теперь бесовские сказки сочиняет. Знаете, кого обвинить вздумала? Отца Константина Гецати! Говорит, святой отец по лесам с ножом бегает. Левин подошел вплотную к клетке. Ангелина подняла на него глаза, полные слез и отчаяния. — Он убьет снова... — прохрипела она. — Кровь на его рясе не сохнет. — Отец Константин — душа этой деревни, — отрезал Череватый, не давая Левину вставить слова. — Он сейчас в храме, замаливает грехи этой несчастной. А её мы завтра же предадим суду. Пока Ангелина изнывала в клетке под палящим солнцем, а Левин просматривал отчеты в конторе Надзирателя, тишину Диканьки прорезал истошный вопль. У старой заброшенной мельницы, среди гнилых досок и плесени, было обнаружено второе тело. Это была Виктория Комахина, молодая казачка, чья красота была известна на всю округу. Картина была ужасающей и до боли знакомой: горло перерезано одним точным ударом, тело обложено полевыми цветами, а на лбу — кровавый знак креста, нарисованный наперекосяк. Виктория была мертва уже несколько часов. Череватый и Левин прибыли на место первыми. Лицо Надзирателя побледнело, а рука непроизвольно потянулась к эфесу сабли. — Но как же... — пролепетал Череватый. — Ведь ведьма в клетке... Под моим личным надзором! Ключи у меня! Левин молча склонился над телом Виктории. Он заметил на её одежде нечто странное — мелкие капли воска, такого же, какой используют в церковных свечах, и едва уловимый запах дорогого ладана. В этот момент из лесной чащи, опираясь на посох, медленно вышел Константин Гецати. Его ряса была безупречно чистой, а лицо светилось глубокой скорбью. — Какое горе... — тихо произнес он, подходя к телу. — Снова дьявол посетил наши края. Видно, мало нам одной ведьмы в клетке, раз её бесы продолжают творить зло на свободе. Он посмотрел прямо на Череватого, и в его взгляде была такая властная уверенность, что Надзиратель невольно отвел глаза. Теперь у Ангелины не было шансов — Башаров умело перекладывал вину на её «темную энергию», которая якобы продолжала убивать даже из-за решетки. Дым от кадипла медленно стлался по траве, смешиваясь с утренним туманом у старой мельницы. Константин Гецати стоял над телом Виктории Комахиной, и его высокая, статная фигура в темной рясе казалась изваянием скорби. — Отойдите, православные, — голос Гецати был низок и полон сострадания. — Дайте душе несчастной Виктории обрести покой, пока скверна не поглотила её окончательно. Череватый, чьё лицо за ночь осунулось и покрылось серой щетиной, нервно теребил рукоять сабли. Он переводил взгляд с мертвой девушки на следователя Левина, который в это время методично замерял расстояние от тела до мельничного колеса. — Как же так, Константин? — прохрипел Череватый. — Ангелина в «душегубице», под тремя замками. Я сам проверял засовы перед тем, как пойти к мельнице. Она не могла выйти. Никто не мог! Гецати медленно поднял глаза на Надзирателя. В их глубине не было страха — лишь бездонная, пугающая уверенность. — Ты мыслишь земными категориями, Череватый, — тихо ответил Гецати. — Для ведьмы стены — не преграда. Её плоть в клетке, но её черная воля гуляет по лесам. Она призвала беса, который подражает её почерку, чтобы запутать нас, чтобы посеять сомнение в твоем сердце. Левин, до этого хранивший молчание, резко выпрямился. Он подошел к Гецати почти вплотную, так что их взгляды встретились. — Любопытная теория, отец Константин, — произнес Левин, и в его голосе прозвучал металл. — Значит, вы полагаете, что бесы пользуются тем же типом ножа, что и деревенские охотники? И что они оставляют на жертве следы... — он сделал паузу, — ...следы благовоний, которые обычно используют при церковных службах? В толпе зевак, собравшихся у оцепления, прошел шепот. Гецати даже не вздрогнул. Он лишь слегка склонил голову набок, и на его губах заиграла едва заметная, почти кроткая улыбка. — Враг рода человеческого хитер, господин следователь. Он бьет в самое больное — в веру. Он хочет, чтобы вы искали виновных среди тех, кто служит Свету. Тем временем на площади Ангелина из последних сил держалась за прутья. Железо раскалилось под солнцем, обжигая ладони. Жители деревни, проходя мимо, плевали в её сторону, называя «двуличной тварью», которая умудряется убивать, будучи запертой. Она видела, как к клетке подошел Череватый. Он был один. Его глаза горели лихорадочным огнем — Гецати заронил в него зерно безумной идеи. — Признавайся, ведьма! — Надзиратель ударил кулаком по решетке, так что цепи жалобно зазвенели. — Кого ты выпустила из ада сегодня ночью? Как ты убила Комахину, не выходя из этой клетки? Ангелина подняла голову. Её губы потрескались, но взгляд оставался ясным. — Ты ищешь демона в лесу, Череватый, а он стоит рядом с тобой и кропит тебя святой водой. Посмотри на его руки, когда он будет причащать тебя в воскресенье. Посмотри внимательнее — кровь Виктории уже впиталась в его кожу. Череватый замахнулся, но вдруг замер. Слова Ангелины странным образом перекликнулись с подозрениями Левина, которые тот высказал на мельнице. В его голове, привыкшей к простому порядку, начался хаос.