Сказ в Диканьке

Следователь Левин стоял на центральной площади, заложив руки за спину. Солнце нещадно палило, а запах дегтя и пыли забивался в ноздри. — Ключи, Череватый. Живо, — голос Левина не терпел возражений. — Да вы с ума сошли, Максим Николаевич! — Надзиратель едва не задохнулся от возмущения. — Она — ведьма! Город бурлит, люди вилы точат, а вы её на волю? — В то время как Викторию Комахину убили у мельницы, эта женщина сидела под вашим личным надзором в железном ящике, — отрезал Левин, указывая тростью на клетку. — Если только у неё нет невидимого близнеца, она невиновна в этом конкретном преступлении. Отпирайте, или я составлю рапорт о вашем служебном несоответствии. Скрип ключа в заржавевшем замке прозвучал как смертный приговор спокойствию Диканьки. Ангелина вышла из «душегубицы», пошатываясь. Она не взглянула на толпу, не сказала «спасибо» Левину. Она лишь поправила растрепанные волосы и, гордо выпрямив спину, пошла в сторону своей избы на окраине, оставляя за собой шлейф едва уловимого запаха полыни. Вечер опустился на деревню быстро и тяжело. В избе Ангелины было тихо. Она как раз развешивала свежий пучок зверобоя над порогом, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Череватый. Без мундира, в расстегнутой рубахе, с тяжелым взглядом человека, который не спал трое суток. — Допросить пришел? — Ангелина даже не обернулась. — Садись, в ногах правды нет. Хотя в твоих ногах её и не было никогда. Череватый прошел в середину комнаты, пиная низкую скамью. — Ты мне зубы не заговаривай, Изосимова, — прорычал он, нависая над ней. — Левин — городской, он в законы верит, в бумажки. А я тут вырос. Я знаю: если в Диканьке льется кровь, значит, бес гуляет. И если это не ты руками махала, значит, ты его из пекла выманила. Он схватил её за плечо и развернул к себе. — Как ты это делаешь? Как ты заставляешь людей умирать, пока сама в клетке сидишь? Константин говорит, ты — сосуд. Что через тебя Зло говорит. Ангелина горько усмехнулась и посмотрела ему прямо в глаза. Её зрачки казались неестественно широкими в полумраке избы. — Константин твой — истинный праведник, верно? Каждое слово — как мед, каждая молитва — как щит. А ты не думал, Череватый, почему «святой отец» так точно знает, что я — сосуд? Почему он всегда оказывается рядом с телом первым, чтобы «душу упокоить», пока кровь еще не остыла? Череватый тряхнул её, но рука его дрогнула. — Не смей... Не смей на него наговаривать! Он — единственный, кто этот город от тьмы бережет! — Он бережет его для себя, дурак, — прошипела Ангелина. — Посмотри на свои руки. Ты весь день крутил ключи, хватал меня, таскал цепи... А пахнешь ты не железом. Ты пахнешь ладаном и мертвечиной. Тем же, чем пахнет Гецати. Череватый отпрянул, словно его ударили током. Он посмотрел на свои ладони, потом на Ангелину. В этот момент за окном, в густых зарослях вишневого сада, раздался странный, свистящий звук, похожий на шепот или наточенную сталь, скользящую по коже. Мужчина вмиг подлетел к ведьме и схватил её за горло. — То, что ты, ведьма, ещё на свободе – ошибка. — Голос его чуть дрогнул, а хватка усилилась, отчего Ангелина начала прерывисто собирать ртом воздух Влад швырнул её в сторону печи, и одним резким движением задрал подол чернющего платья и разодрал его. — Говорят сладка плоть ведьмы. Сейчас и проверим — Звонкий шлепок пришёлся по ягодице, от чего та загорелась огнём. — Чего замолчала, Изосимова? Пару минут назад была разговорчивее. Впрочем не важно. просто будь хорошей девочкой. С этими словами Ангелина почувствовала резкую наполненность внутри. — Я прошу тебя, Владислав,— тон её стал почти умоляющим, и, по правде говоря, даже ведьма начала молиться. — остановись, пожалуйста... Из чернющих очей покатились слёзы одна за другой. Стало ясно: ничего святого нет в этом проклятом месте. Боль пронзала тело Ангелины и подкашивала ноги. Она уже не просила. Просто смиренно ждала конца. В избе воцарилась удушливая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Череватого и сдавленными всхлипами Ангелины. Стены, увешанные пучками сухих трав, казалось, сжимались, впитывая в себя эту несправедливость и боль. Зверобой, так и не закрепленный над порогом, упал на пол, растоптанный тяжелым сапогом надзирателя. Но Диканька — место, где за каждым грехом следит не только Бог, но и нечто гораздо более древнее. Тот самый свистящий звук за окном повторился, но теперь он не был похож на ветер. Это был отчетливый, ледяной шепот, от которого пламя единственной свечи на столе вытянулось в тонкую синюю нить и погасло. Изба погрузилась в густую, как смола, темноту. Череватый внезапно замер. Его тело, только что полное яростной, слепой силы, сковал необъяснимый холод. Он почувствовал, как чьи-то невидимые, длинные пальцы, пахнущие сырой землей и тем самым ладаном, о котором говорила Ангелина, коснулись его затылка. — Владислав... — голос за его спиной был тихим, но он пробирал до костей. Это не был голос человека. — Ты ищешь беса в ней, а он уже давно пирует в твоем сердце. Хватка Череватого ослабла. Ангелина, почувствовав свободу, сползла на пол, дрожа всем телом и пытаясь прикрыть разорванную одежду. В темноте её глаза светились странным, лихорадочным блеском. Она не смотрела на своего мучителя. Она смотрела вверх, туда, где в углу избы, под самым потолком, сгустилась тень, чернее самой ночи. — Ты... — прохрипел Череватый, пытаясь нащупать рукоять ножа на поясе, но пальцы его не слушались. — Кто здесь? Левин? — Левин верит в закон, — раздалось из темноты. — А мы верим в плату. В этот момент дверь избы, которую Череватый так грубо распахнул, с грохотом захлопнулась сама собой. Тяжелый засов со скрипом встал на место. Снаружи, по пыльной дороге, к избе быстрым шагом приближался следователь Левин. Он чувствовал, что совершил ошибку, отпустив надзирателя в таком состоянии. Максим Николаевич прибавил ходу, сжимая в руке свою трость, внутри которой скрывался стальной клинок. Но когда он добежал до порога, из-за закрытой двери не доносилось ни звука — только странный, звенящий свист. Левин с силой ударил тростью в дубовую дверь. Звук вышел глухим, словно он стучал не в дерево, а в могильную плиту. — Череватый! Открывайте немедленно! Это приказ! — голос следователя сорвался на крик, несвойственный его обычному хладнокровию. Внутри избы время словно остановилось. Владислав замер, его пальцы судорожно вцепились в край стола. Он хотел обернуться, хотел выхватить оружие, но шея онемела. Холод, коснувшийся его затылка, теперь проникал глубже, под кожу, пробираясь к самому сердцу. — Ты... ты пришел за ней? — выдавил из себя Череватый, обращаясь к тени. — Забери её! Она — скверна! Я лишь очищал... — Очищал? — Шепот за спиной превратился в тихий, дребезжащий смех. — Ты осквернил то, что тебе не принадлежало. Ты взял дань, которую не заслужил. В Диканьке у каждого греха есть свой хозяин, Владислав. И сегодня твой хозяин недоволен. Тень в углу шевельнулась, и из темноты проступило лицо. Это был не человек, а скорее маска из застывшего воска, отдаленно напоминающая черты отца Константина, но искаженная, лишенная всякого милосердия. Глаза существа были абсолютно черными, без белков и зрачков. Ангелина, сжавшись в комок у печи, смотрела на это с тихим ужасом. Она знала, что это. Она видела это в своих видениях, когда сидела в клетке. Это не был бес из преисподней. Это было нечто, порожденное самой Диканькой — её страхами, её ложью и той кровью, что пролилась у мельницы. — Уходи... — прошептала она, обращаясь не к Череватому, а к тени. — Не здесь... не в моем доме... Тень проигнорировала её. Невидимая сила приподняла Череватого над полом. Его ноги заболтались в воздухе, лицо начало багроветь, а вены на висках вздулись. Он пытался кричать, но из горла вырывался лишь хрип. В этот момент дверь поддалась. Левин, навалившись всем плечом, выбил засов и ворвался в избу. Картина, представшая перед ним, лишила его дара речи на долю секунды. Свеча на столе вспыхнула сама собой, озаряя комнату яростным оранжевым светом. Он увидел Череватого, который бился в конвульсиях, словно подвешенный на невидимой петле посреди комнаты. Он увидел Ангелину — растерзанную, плачущую, прижимающуюся к холодным кирпичам печи. Но тени в углу уже не было. Был только тяжелый, приторный запах ладана, который смешивался с запахом пота и страха. — Что здесь происходит?! — выкрикнул Левин, выхватывая револьвер. Череватый с грохотом рухнул на пол у ног следователя. Он судорожно хватал ртом воздух, его глаза безумно вращались. — Она... она вызвала его... — прохрипел надзиратель, указывая дрожащим пальцем на Ангелину. — Максим Николаевич, она хотела меня убить! Левин перевел взгляд с полубезумного Череватого на изломанную фигуру женщины на полу. Опытный глаз следователя мгновенно зафиксировал состояние её одежды, следы пальцев на горле и синяки. Гнев, холодный и острый, затопил его разум. — Встаньте, Череватый, — тихо сказал Левин, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в недавнем крике. — Встаньте и отдайте мне ваше оружие. Сейчас же. ст, от которого у следователя заложило уши.