Сказ в Диканьке

События в избе Ангелины стали лишь первым звеном в цепи ужасающих открытий. Левин, чей разум привык к строгой логике, чувствовал, что за спиной обезумевшего Череватого и странными видениями стоит нечто более осязаемое и страшное. Воздух в Диканьке, казалось, загустел, превратившись в ядовитый кисель, который сдавливал легкие при каждом вздохе. Спустя два дня, ведомый анонимной запиской, подброшенной под дверь его кабинета, или, возможно, тем самым сверхъестественным свистом, который теперь не смолкал в его ушах даже днем, Максим Николаевич Левин стоял у дверей старой, полузабытой церкви на самом краю хутора. Дерево стен почернело от времени и гнили, а покосившийся крест на куполе напоминал скрюченный палец, указывающий в хмурое небо. Воздух здесь был не просто тяжелым — он был мертвым. Внутри пахло застарелым ладаном, плесенью и чем-то тошнотворно-сладким, что заставляло кончиков пальцев неметь. Взяв с собой двух казаков, чьи лица под густыми усами были бледнее мела, и вооружившись тяжелым медным фонарем, следователь спустился в церковные подземелья. За массивной дубовой дверью в дальнем углу крипты, скрытой под слоем вековой пыли, обнаружился спуск в глубокий подвал, которого не было ни на одном официальном чертеже епархии. Когда свет фонаря, дрожа в руках следователя, разрезал вековую тьму, даже видавший виды Левин отшатнулся, прикрыв рот платком. Вдоль стен, в нишах, выдолбленных прямо в сырой, сочащейся сукровицей земле, покоились они. Пропавшие девушки Диканьки. Те, кого искали месяцами, о ком плакали матери и шептались на вечёрках. Но как они оказались здесь? Их хоронили, их видели! (Позднее Константин признается, что выкапывал тела дивчин из свежих могил).Их тела были облачены в белоснежные венчальные рубахи, странным образом сохранившие чистоту в этом склепе. Руки были туго стянуты на груди черными нитями, а в закоченевшие пальцы вложены пучки иссохшего зверобоя и полыни. Самым страшным были их лица: веки были зашиты тонкой леской, а губы тронуты синевой вечного, безмолвного крика. Казалось, подземелье до сих пор вибрирует от их предсмертных стонов. — Господи, помилуй... Это же кузнецова дочь... — прошептал один из казаков, роняя саблю. Он рухнул на колени, судорожно крестясь и не в силах отвести взгляд от жуткого "цветника" из мертвых невест. В самом конце подвала, у импровизированного алтаря, сложенного из потемневших человеческих костей — черепов и ребер, явно извлеченных из старых захоронений — они нашли его. Отец Константин стоял на коленях, его ряса была по локоть перепачкана землей и чем-то багровым, еще не успевшим засохнуть. Он не пытался бежать. Он медленно обернулся, и в свете фонаря Левин увидел, что глаза священника стали абсолютно черными, словно зрачки затопили всю радужку. — Это не я, Максим Николаевич, — голос Константина звучал как скрежет ржавого железа по камню. — Они приходили по ночам. Тысячи маленьких голосов. Они свистели в уши, шептали имена, выбирая самых чистых. Я лишь сосуд, я лишь рука, державшая иглу и нож. Бесы... они требовали дани. Они говорили, что город проклят, и только эта "свадьба" в тени удержит Великую Тьму от того, чтобы поглотить Диканьку целиком. Я спасал вас всех! Левина захлестнула волна холодного бешенства. Его тошнило от этой смеси религиозного безумия и кровавого ритуала. — Взять этого выродка, — процедил он сквозь зубы. — И не дайте ему подохнуть раньше времени. Суд был скорым и беспощадным. Диканька, узнав о том, что творилось под сводами храма, превратилась в разъяренный улей. Люди, еще вчера целовавшие Константину руки, теперь бросали в него камни и нечистоты. Утро казни выдалось ледяным. Густой, серый туман наполз с болот, скрывая подножие эшафота, возведенного на центральной площади. Казалось, виселица парит в воздухе. Толпа замерла в гробовом, пугающем безмолвии. Слышно было только, как капли росы тяжело падают с перекладины на помост. Отец Константин поднялся на эшафот с лихорадочным блеском в глазах. Когда палач накинул на его шею грубую пеньковую петлю, священник вдруг резко подался вперед, вглядываясь в первый ряд, где стоял Левин. Его лицо исказилось в жуткой, понимающей усмешке. — Вы думаете, что с моей смертью узел развяжется? — выкрикнул он, и его голос, усиленный эхом площади, пробирал до костей. — Я был лишь засовом на двери! Бесы не уходят в землю вместе с плотью, Максим Николаевич! Они просто ищут новый дом! Берегитесь свиста, люди Диканьки! Тот, кто придет после меня, будет не крестом прикрываться, а вашей же верой! В этот миг люк под его ногами с сухим треском распахнулся. Тело священника резко дернулось, кости шеи хрустнули так громко, что толпа ахнула как один человек. Труп заболтался в тумане, медленно вращаясь вокруг своей оси. Толпа начала расходиться, крестясь и оглядываясь. Левин стоял неподвижно, глядя на обмякшее тело. В ту самую секунду, когда дух убийцы покинул плоть, резкий порыв ветра ударил ему в спину. Ветер принес не запах осени, а знакомый, ледяной, издевательский свист, от которого кровь застывала в жилах. Следователь обернулся. На краю площади, почти растворяясь в серой мгле, стояла Ангелина. На её голове был черный вдовий платок, а лицо казалось застывшей гипсовой маской. Она смотрела не на виселицу, а прямо на Левина. И в её взгляде не было ни капли облегчения — только бесконечная, липкая тьма, которая, казалось, начала перетекать из тумана прямо в её расширенные зрачки.