Сказ в Диканьке

Много воды утекло с тех пор в Псле, много снега укрыло крыши Диканьки. Ангелина, прежде гонимая и проклинаемая, ныне жила в своей избушке на краю леса тихо и мирно. Травы сушила — полынь от лихоманки, зверобой от тоски сердечной, да добрым словом соседям помогала. Перестали мужики плевать через левое плечо при виде её, а бабы потянулись к ней за советом малым. Не ведьмой уже звали, а Ангелиной-травницей. Но старая беда, как угли под пеплом, не гасла, а ждала своего часа. Настала зима лютая, какой деды не помнили. Мороз так сковал землю, что деревья в лесу лопались с треском, похожим на пушечные выстрелы. Метель кружила белым саваном, заметая тропы по самую стреху. В тот вечер Ангелина топила печь; пахло в хате сушеным чабрецом и теплым хлебом. Вдруг сквозь вой ветра послышалось ей — гуп-гуп! — будто кто сапоги тяжелые о порог обивает. Сердце её екнуло, забилось раненой птицей. Прильнула она к дубовой двери, спросила дрожащим голосом: — Кто там в такую темень? Чей дух вьюга принесла? — Отпирай, мать, — донеслось из-за двери хриплое, простуженное. — Свои. Метель очи застит, коня в сугробе бросил, сам едва дотянул. Череватый я, неужто не признала? Пусти погреться, замерзаю до костей. Дрогнуло сердце Ангелины. Хоть и помнила она обиду старую, да натура добрая, христианская, верх взяла. «Негоже человеку в такой мороз в поле помирать», — подумала она и отодвинула засов. Ворвался в хату клуб пара ледяного, а вместе с ним — высокий человек в заснеженной шинели. Скинул он шапку, отряхнулся, и сверкнули в свете лучины глаза — недобрые, жадные, как у волка голодного. — Ну, здравствуй, травница, — усмехнулся Влад, не дожидаясь приглашения проходя к теплу. — Небось, не ждала гостя старого? — Проходи к печи, пан следователь, — тихо молвила Ангелина, кутаясь в шаль. — Обогрейся, чаю на травах выпей. Но не за чаем пришел окоянный. Едва девица отвернулась к полке с ковшами, как он, точно зверь, прыгнул сзади. Схватил за черные, как смоль, косы, дернул так, что в глазах у неё потемнело, и прижал к тяжелой деревянной лавке. — Попалась, голубица! — зашипел он ей в самое ухо. Ангелина вскрикнула — пронзительно, отчаянно, так, чтобы крик тот сквозь метель до самой Диканьки долетел, до людских сердец. Но Влад быстро, с силой придавил её рот ладонью, а другой рукой вцепился в горло. — Цыц, дура! — приказал он, и лицо его исказилось похотью и злобой. — Молчи, коль жить хочешь. Не то порешу на месте, и метель концы спрячет. Больно не будет, коль не дергаться станешь. Смирись, ведьма! Ангелина не молила уже, не билась. Силы оставили её. Она лишь роняла горькие слезы на некрашеный пол, и капли эти застывали на дереве немым укором. А Череватый, торжествуя, дело свое черное закончил. Поднялся он, оправил мундир, поправил портупею. Напоследок, уходя, хлопнул её ладонью по ягодице и расхохотался — зло, гадко. — Ну, вот и славно! В этот раз никто под руку не лез, никто не помешал. Правду люди баяли — плоть ведьмина сладка, аки мед дикий. А ты-то думала, Максимка Левин меня в Сибирь упечет? — он сплюнул на пол. — Почти звания лишили из-за тебя, сука подзаборная! Да только я не лыком шит. Отвертелся! Сказал в канцелярии, что навет это всё, что девка сама на шею вешалась. Поверили! Куда им против слова дворянского... Прощай, травница. Гляди, в другой раз приду — будь ласковей. Хлопнула дверь, и тишина, страшнее самой бури, воцарилась в хате. Ангелина лежала неподвижно, глядя в потолок, и только губы её беззвучно шептали молитву. Но не знал Череватый, что в ту ночь не только метель в Диканьке гуляла. Соседушка Ангелины, Параскева, баба вострая на ухо, за солью к вечеру собиралась, да в сугробе застряла аккурат под окном травницы. Слышала она и крик истошный, и плач надрывный, и каждое слово поганое, что Влад на прощание бросил. Утром, едва рассвет забрезжил, Параскева, забыв про холод, бежала к волостному правлению. Там, за столом, сидел старый писарь и потирал замерзшие пальцы. — Пиши, мил человек! Пиши челобитную на ирода! — закричала Параскева, хлопая руками по бокам. — Сил нет терпеть такое непотребство! Череватый-то, следователь наш пришлый, ночью Ангелинушку нашу порешил почти, честь её растоптал, а сам хвалится, что закон ему не указ! Слышала я всё! Как он смеялся, как косы её рвал! Не ведьма она ныне, а душа светлая, людям помогающая. Не дадим девицу в обиду! Писарь, слушая сбивчивый рассказ бабы, хмурился. — Тяжелое ты слово молвишь, Параскева. На чиновника замахиваешься. — Пиши, говорю! Весь мир Диканьки подпишется! — не унималась она. — Сама Ангелина говорить боится, так мы за неё скажем. Пусть Левин узнает, как его «коллега» над законом насмехается! Донос был написан. И летел он теперь быстрее ветра к Максиму Николаевичу Левину, неся в себе яд правды, который должен был окончательно выжечь гниль из души того, кто возомнил себя выше Бога и людей. Через неделю, следователь прибыл в Диканьку. Ангелину на допрос вызвали. Свеча в кабинете Максима Николаевича Левина оплывала тяжелыми восковыми слезами, отбрасывая на бревенчатые стены причудливые, пугающие тени. За окном выла мартовская вьюга, швыряя в стекла пригоршни колючего снега. В комнате пахло старой бумагой, сургучом и недавней грозой, затаившейся в складках тяжелых занавесок. Напротив следователя, на самом краю жесткого дубового стула, сидела Ангелина. Лицо её, бледное, точно изваянное из тонкого фарфора, казалось безжизненным, и лишь глаза — огромные, полные застывшего ужаса — выдавали в ней живую душу. Тонкие пальцы судорожно терзали край промокшего платка. — Поведай мне, голубица, — голос Левина звучал негромко, но в нем слышалась сталь, — без утайки и страха. Кое зло приключилось в ту ночь в избе? Что сотворил с тобою коллега мой, следователь Череватый? Ангелина вздрогнула, и по щеке её покатилась одинокая, горькая слеза. — Окоянный он, барин... — прошептала она, и голос её сорвался на хрип. — Не человек то, а супостат в мундире государевом. Пришел он ввечеру, когда метель завыла пуще прежнего. Сказал, мол, погреться. Я, дура грешная, и впустила... А он... глаза у него масленые стали, недобрые. Схватил меня за косы, к лавке прижал... Я кричать хотела, а он рот мне ладонью зажал, да так, что дух занялся. «Молчи, — говорит, — девка. Я тут закон, я тут власть. Коль пикнешь — порешу, как пособницу дьявольскую». И попрал он честь мою девичью, барин... Силою взял, аки зверь лесной, не слыша мольбы моей. Она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись в беззвучном рыдании. Левин медленно поднялся. Лицо его потемнело, а брови сошлись у переносицы грозным изломом. — Довольно, — отрезал он. — Не плачь. Законом имперским клянусь — не сойдет ему сие паскудство с рук. Он резко дернул за шнурок колокольчика. В дверях вырос дюжий жандарм. — Привести Череватого! — рявкнул Левин. — Немедля! Сюда его, шельму, под конвоем! Прошло не более четверти часа, как дверь распахнулась с грохотом. Двое солдат ввели Череватого. Тот выглядел неряшливо: мундир расстегнут, волосы всклокочены, а на лице блуждала дерзкая, заносчивая усмешка, в которой, впрочем, уже проглядывала трусливая искра. — Что за шум в ночи, Максим Николаевич? — развязно начал Череватый, пытаясь поправить воротник. — Зачем звали? Неужто вино в погребах Диканьки закончилось, и вы решили со мною партию в вист перекинуть? Левин медленно подошел к нему, глядя в упор холодными, пронизывающими глазами. — Ты, Череватый, мундир сей носишь, дабы правду защищать, али чтоб срамоту свою за ним прятать? — голос Левина был подобен удару бича. — Взгляни на девицу. Узнаешь ли? Череватый мельком глянул на сжавшуюся в углу Ангелину и тут же отвел глаза. Усмешка его чуть дрогнула. — А... эта... — он наигранно зевнул. — Видал, как же. Допрашивал по делу. Девка она вздорная, Максим Николаевич. Всё недомолвками сыплет, виляет, аки лиса. Пришлось мне строгость проявить, дабы правду из неё вытрясти. — Строгость? — Левин шагнул еще ближе, так что их лица оказались почти вплотную. — С каких это пор «строгость» по допросам в поругании чести женской заключается? Она во всем призналась. В силе твоей зверской, в угрозах. Кое оправдание имеешь, пес? Череватый побледнел, но тут же вскинул голову, пытаясь вернуть прежнюю наглость. — Да помилуйте, Максим Николаевич! Сами посудите — служба у нас какая? Нервы на пределе, кругом мгла. А девка... девка сама виновата! Глядела завлекающе, подолом крутила, чаем поила сладким. Я и подумал — не прочь она утешиться. Дело молодое, барин! Ошибка вышла, попутал лукавый! Глупая она, право слово. Зачем же из-за пустяка такого службу портить? Мы же с вами одной крови, чиновники государевы! — Одной крови? — Левин скрипнул зубами так, что звук этот разнесся по комнате. — Нет, Череватый. Мы с тобой разной породы. Я закону служу, а ты — похоти своей гнусной. Ты не ошибку совершил, ты преступление тяжкое учинил, власть свою над беззащитной десницей во зло обратил. Череватый попятился, видя, что напускная бравада не действует. — Максим Николаевич... помилуйте! — заскулил он, и в голосе его прорезались визгливые нотки. — У меня в Петербурге дядя в Сенате! Я искуплю! Я ей приданое справлю, замуж выдам за купца какого! Не губите карьеру, барин! Бес попутал, видит бог, бес! — Бог видит, — сурово произнес Левин, вынимая из стола лист плотной гербовой бумаги, — и закон не дремлет. Слушай же волю мою, данную мне полномочиями чрезвычайными. За насилие над женщиной, за попрание чести девичей и за измену долгу следовательскому, приговариваешь ты к каре суровой. Левин обмакнул перо в чернильницу и размашисто подписал указ. — Снять с него мундир! — приказал он жандармам. — Обобрать знаки отличия и чины. Ты более не дворянин и не чиновник, а колодник бесправный. Солдаты сноровисто сорвали с Череватого эполеты и пуговицы с орлами. Тот стоял, мелко дрожа, и лицо его стало серым, как зола. — Поутру, — продолжал Левин, чеканя каждое слово, — на площади перед ратушей, при всем честном народе, быть тебе выпотрошенным розгами солеными. Да так, чтоб кожа с хребта лохмотьями сошла, дабы помнил ты до конца дней своих, каково над слабыми измываться. — Нет... только не розги... — прохрипел Череватый, падая на колени. — Помилуйте... — А опосля порки, — Левин не удостоил его даже взглядом, — под конвоем, в кандалах железных, путь тебе держать в Сибирь-матушку. В ссылку вечную, на рудники каторжные. Там, в лесах хладных, будешь до смерти своей грехи замаливать да ломом землю мерзлую долбить. Уведите его! В яму! Череватый закричал, забился в руках солдат, моля о пощаде, но те выволокли его из кабинета, точно мешок с мусором. Крик его долго еще раздавался в пустых коридорах, пока не затих за тяжелыми дверями подвала. В комнате снова стало тихо, лишь вьюга продолжала биться в окна. Левин подошел к Ангелине и осторожно положил руку ей на плечо. — Ступай с миром, девица. Зло наказано будет. Ныне ты под защитою закона, и никто более не посмеет обидеть тебя. Ангелина подняла на него взгляд, в котором впервые за долгое время блеснула искра надежды. Она низко поклонилась следователю и, шурша юбками, вышла прочь. Левин остался один. Он подошел к окну и вгляделся в ночную тьму. Где-то там, среди заснеженных полей, слышался призрачный топот копыт и тонкий, ледяной свист, но теперь следователь знал — правда на его стороне, и никакая тьма, будь она человеческая или бесовская, не устоит перед светом справедливости.