Сказ в Диканьке

Зной стоял такой, что воздух над Диканькой дрожал, точно расплавленное олово. Полгода промелькнуло, как птица в поднебесье. Тяжёлая зима, омытая слезами и запятнанная бесчестием, уступила место лету — ярому, душному, пахнущему перезрелой травой и предгрозовым затишьем. Ангелина, облачённая в простую холщовую рубаху, брела по полю. Солнце целовало её бледные плечи, а косы, те самые, что когда-то рвал ирод Череватый, теперь были туго уложены под платком. Она собирала пучки зверобоя — «солнечной крови», как называли его в народе, и мягкую, пушистую мать-и-мачеху. Эти травы были её единственным утешением, её тихой беседой с Господом. Но вот край поля остался позади, и травница ступила под сень леса. Здесь мир раскололся надвое. Сзади — золотое марево, впереди — изумрудная, холодная тьма. Тропы здесь были лукавые: они виляли, точно змеи в высокой траве, манили вглубь, шептали листвой за спиной, путая следы. Но Ангелина не боялась. Она знала каждый пень, каждую мшистую корягу, а голос её — чистый и тонкий, как серебряный ручей — выводил странную, древнюю мелодию, которой её научила ещё бабка. Вдруг песня оборвалась, застряв комом в горле. Лес затих. Птицы умолкли, будто кто-то незримый сдавил им глотки. Из чащи, ломая кусты с хрустом костей, выметнулась исполинская тень. Чёрный конь, огромный, аки сама полночь, и Всадник на нём — безликий, грозный, в плаще, что развевался за спиной подобно крыльям падшего ангела. На мгновение он замер, повернув голову к застывшей девушке. Холод, идущий от него, был сильнее летнего зноя. — Господи, помилуй... — только и успела выдохнуть Ангелина. Сорвавшись с места, она бежала так, как не бегала никогда в жизни. Корзинка с травами билась о бок, она прижимала её к груди, как самое дорогое сокровище, будто в этих сухих стеблях была её жизнь. В голове, точно в бреду, всплывали страшные картины: Константин, лик которого был искажён безумием, Вера, распластанная на земле, и кровавый нож, отираемый о край её некогда белоснежного платья... Она влетела в избу, захлопнула дверь и задвинула тяжёлый засов. Дыхание жгло лёгкие, как раскалённые угли. Сердце колотилось в рёбра: *тук-тук, тук-тук*, — предвещая беду. Когда страх немного отступил, она вышла на крыльцо. Мир Диканьки изменился. Казаки во главе с Максимом Николаевичем Левиным, хмурым и постаревшим за эти месяцы, оцепляли деревню. Лицо следователя было темнее тучи. Он верил Ангелине, ибо знал — эта девица зря кричать не станет. — Говоришь, Всадник? — Левин смотрел на неё, опираясь на саблю. — Снова он? Мы ведь думали, что всё кончено в ту ночь... — Видела, барин, — шептала она, дрожа всем телом. — Лика не разглядела, но дух от него — могильный. Тогда они пошли в лес. Ангелина вела их, спотыкаясь и кусая губы, пока они не вышли на поляну, где среди папоротников лежала Лина Джебисашвили, молодая жена местного помещика. Она была красива даже в смерти, но на её лбу, прямо между бровей, алел странный, вырезанный острым лезвием знак. Диканька погрузилась в оцепление. Ни души не впускали, ни души не выпускали. Но смерть смеялась над заставами. На дверях хат, где жили молодые девушки, начали появляться символы — такие же, как на телах убитых. И в одно утро, проснувшись, Ангелина увидела этот знак на своей двери. Красный, липкий, он будто пульсировал под солнечными лучами. Ноги сами привели её к реке. Псёл тёк лениво, скрывая в своих омутах вековые тайны. — Виктория! Выходи! — закричала Ангелина в тёмную, пахнущую тиной воду. — Знаю, что слышишь! Хватит прятаться в камышах! — Чего кричишь, блаженная? Я здесь, — голос раздался прямо за спиной. Ангелина обернулась. Виктория стояла на берегу, сухая, хоть и казалось, что только что вышла из глубины. Глаза её светились недобрым, холодным огнём. — Чего явилась? — спросила Вика, поправляя мокрые пряди волос. — Опять спасения просишь? — Девушек губят, Вика... Одну за другой. Лина, Вера... теперь и на моей хате метка стоит. Помоги, если в тебе осталось хоть капля человеческого. Ты же видишь то, чего мы не видим. Кто это делает? Виктория усмехнулась, и в этой улыбке было больше горечи, чем насмешки. — Ну что ж... Помогу, чем смогу. Только плата за знание всегда одна — страх, что выжжет тебя изнутри. Прежде чем Ангелина успела вскрикнуть, Виктория резко толкнула её в грудь. Травница охнула, взмахнула руками и рухнула в воду. Холодные объятия реки сомкнулись над её головой. Мир исчез. Остались только видения, яркие и страшные, точно всполохи молнии. Перед глазами Ангелины поплыли знаки, что чертили на лбах жертв. Это был не просто символ. Это был цветок. Но не лесной, не полевой, а тот, что растёт из самой преисподней. Кровоцвет. Старое, забытое предание ожило в её разуме. Голос Виктории, будто издалека, шептал ей прямо в сердце: — Гляди, дура... Гляди и запоминай. Кровоцвет — это сила, какой не знает ни царь, ни бог. Тот, кто сорвёт его в ночь Покрова, обретёт всё: золото потечёт к нему рекой, любые замки — будь то железные засовы или человеческие души — откроются перед ним без ключей. Он станет видеть скрытое за семью печатями... Ангелина видела во тьме огненный бутон, лепестки которого были сотканы из живой, пульсирующей плоти. — Но цена... Вика, какая цена?! — кричала Ангелина внутри своего видения. — Цена проста и страшна, — донёсся ответ. — Чтобы цветок сей распустился в земном мире, нужна жертва всесожжения. Двенадцать невинных душ, двенадцать девиц, чей цвет ещё не увял. Нужно собрать их кровь, каплю за каплей, в течение одного года. Собрать в чашу из человечьего черепа и разлить её на заветный корень в ночь Покрова... Только тогда Кровоцвет даст плод. Видение сменилось другой картиной: человек в тёмных одеждах, лица которого не было видно, стоял над чашей, и густой, багряный туман окутывал его фигуру. Он считал. Десять... Одиннадцать... Осталась последняя. Двенадцатая. Ангелина почувствовала, как вода выталкивает её обратно. Она вынырнула, судорожно хватая ртом воздух, кашляя и выплевывая речную воду. На берегу никого не было. Только камыши тихо качались на ветру, да где-то в лесу снова послышался далёкий, леденящий душу топот копыт. До ночи Покрова оставалось всего три луны.