Змеиная любовь

Я потянулся в кровати, с наслаждением чувствуя, как приятно ноют мышцы после долгого и крепкого сна. Комната была залита мягким утренним светом, лучи солнца играли на стене, рисуя причудливые золотистые узоры. За окном было тихо — только редкие машины проезжали по заснеженной дороге да воробьи возились в кормушке, которую Оля повесила на берёзу. Я полежал ещё несколько минут, глядя в потолок и прокручивая в голове события вчерашнего вечера. Её улыбка. Её рука в моей. Её слова про судьбу. От этих воспоминаний внутри разливалось приятное тепло. Наконец я заставил себя встать. Пол встретил привычным холодом, но сегодня это даже бодрило. Я подошёл к окну и отдёрнул занавеску. На улице было морозно — термометр за окном показывал минус пятнадцать, но солнце светило так ярко, что снег искрился и переливался, слепя глаза. Я оделся — сегодня выбрал тёплый свитер, который мама связала мне в прошлом году, тёмно-синий, с высоким воротом. Нацепил очки, и мир обрёл чёткость. Из коридора уже доносились звуки утра — мама гремела посудой на кухне, где-то в ванной шумела вода — это Оля умывалась. Я вышел в коридор и направился в ванную. Умылся холодной водой, которая окончательно согнала остатки сна, почистил зубы, причесался, стараясь пригладить вечно торчащий вихор на затылке. Посмотрел на себя в зеркало — вроде нормально. Только глаза блестят как-то по-особенному, и улыбка сама лезет на лицо. Из ванной я прошел на кухню. Мама стояла у плиты, переворачивала на сковородке пышные оладьи. Они шкворчали на масле, распространяя по кухне умопомрачительный запах. На столе уже стояла тарелка с горкой готовых, розовых и аппетитных, банка с вареньем — малиновым, как я люблю, — и маслёнка с кусочком сливочного масла, который медленно таял, растекаясь золотистой лужицей. — Доброе утро, — сказал я, садясь на своё место. Мама обернулась и улыбнулась: — О, проснулся! А я уж думала, тебя будить придётся. Выглядишь сегодня хорошо. Выспался? — Ага, — кивнул я. — Спал отлично. — Ну и славно, — мама поставила передо мной тарелку с оладьями и налила чай в большую кружку — крепкий, с бергамотом, как я люблю. — Ешь давай. Олька сейчас придёт, вместе позавтракаете. Я взял вилку, наколол оладью, макнул в варенье и откусил. Тёплое, сладкое, с лёгкой кислинкой малины — вкус детства. За окном мороз, а здесь, на кухне, тепло и пахнет едой. И впереди целый день, в котором будет Катя. В кухню влетела Оля — взлохмаченная, с мокрыми после умывания волосами, в школьной форме, которая сидела на ней мешковато. — Оладушки! — обрадовалась она и плюхнулась на стул рядом со мной. — Мам, дай скорее, а то в школу опоздаю! — Успеешь, — мама поставила и перед ней тарелку. — Ешь спокойно. Оля набросилась на еду, периодически поглядывая на меня с каким-то хитрым прищуром. — Что? — не выдержал я. — Ничего, — пожала плечами сестра, но в её голосе явно слышалась насмешка. — Просто смотрю. Ты чего это такой довольный с утра? Случилось что? — Ничего не случилось, — буркнул я, чувствуя, как щёки начинают краснеть. — Просто хорошее настроение. — Ага, — протянула Оля, откусывая оладью. — Конечно. Просто так. Я знаю это выражение лица. У тебя вон аж уши горят. — Оль, отстань, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал строго. — Девочка? — не унималась сестра, и глаза её загорелись любопытством. — Я права? У тебя появилась девочка? Мама заинтересованно обернулась от плиты, вытирая руки о полотенце. — Антон, правда что ли? — Да нет у меня никого! — воскликнул я, чувствуя, как краснею уже по самые уши. — Олька вечно придумает! — Ладно-ладно, — сестра подняла руки в примирительном жесте, но улыбка у неё была до ушей. — Не хочешь — не говори. Но я всё равно узнаю. Я только вздохнул и уткнулся в тарелку. С Оли станется — она умеет выведывать секреты. Но рассказывать про Катю мне пока не хотелось. Это было слишком личное, слишком хрупкое, чтобы об этом болтали дома. Мы доели завтрак под болтовню Оли о том, что у них в классе завтра контрольная по математике и она ничего не понимает в дробях. Мама обещала вечером позаниматься. Я слушал вполуха, думая о своём. Когда с едой было покончено, я встал, поблагодарил маму и пошёл в коридор собираться. Надел тёплую куртку, которая уже немного маловата, но ещё ничего, намотал шарф, натянул шапку поглубже, чтобы уши не мёрзли. Взял рюкзак, проверил, всё ли на месте — тетради, учебники, пенал, сменка. Всё в порядке. — Я пошёл! — крикнул я в сторону кухни. — Подожди! — мама вышла в коридор, держа в руках небольшой свёрток. — Вот, возьми с собой, в столовой перекусишь. Пирожки с картошкой, вчера напекла. — Спасибо, мам, — я убрал свёрток в рюкзак и чмокнул её в щёку. — Удачи в школе! — крикнула из кухни Оля с набитым ртом. — Передавай привет своей... ну, той самой! — Олька! — прикрикнула мама, но я уже открывал дверь, чтобы не слушать сестрины подколы. Я вышел из подъезда, и морозный воздух обжёг лицо. Было свежо и так тихо, что звон трамвая за несколько кварталов был слышен отчётливо, как рядом. Снег поскрипывал под ногами с тем особенным, «зимним» звуком, который я так люблю. Солнце уже поднялось выше и слепило глаза, заставляя щуриться даже сквозь очки. Тени от деревьев и домов лежали на снегу длинные, синеватые, чёткие, как нарисованные. Я шёл по той самой тропинке, протоптанной в снегу между сугробами, и внутри всё пело от предвкушения. Сегодня суббота, уроков всего четыре, а потом мы с Катей договорились пойти в парк — там залили каток, и она хотела научить меня кататься на коньках. Я, честно говоря, на коньках стоять не умел совсем, но ради неё был готов учиться, даже если придётся набить себе сто шишек. На том самом месте, где я когда-то стоял в ужасе, ожидая её, чтобы убедиться, что она жива, я снова остановился. Но сейчас здесь не было ни страха, ни тревоги. Только спокойное ожидание и лёгкое волнение — не пройдёт ли она мимо? Вдруг проспит? Вдруг заболела? Я посмотрел на часы. 7:28. Обычно она выходит из дома в половине восьмого, значит, скоро должна появиться. Я ждал, притоптывая ногами, чтобы не замёрзнуть, и рассматривал, как солнце играет в снежинках на ветвях тополей. Мимо прошла соседка с собачкой, поздоровалась. Проехал молоковоз, громыхая пустыми бидонами. Жизнь текла своим чередом. И вдруг я увидел её. Она показалась из-за поворота, и у меня сердце привычно ёкнуло. Сегодня на ней была та самая вязаная шапка с помпоном, ярко-синий пуховик, из-под которого виднелась школьная форма, и смешные варежки с оленями. Русая коса, запушённая инеем, смешно болталась при ходьбе. Она шла быстрым шагом, чуть пританцовывая на ходу, и улыбалась чему-то своему. Заметив меня, Катя удивлённо подняла брови, а потом улыбнулась ещё шире и помахала рукой. Я помахал в ответ, чувствуя, как глупая улыбка расползается по лицу. — Антон! — крикнула она издалека. — Ты опять меня ждёшь? Простудишься ведь! Она подбежала, чуть запыхавшись, и остановилась напротив. Её щёки горели румянцем, глаза блестели, а на ресницах осел лёгкий иней. — Привет, — сказал я, и это слово прозвучало как самое главное приветствие в моей жизни. — Привет, — ответила она, переводя дыхание. — Ты чего так рано? Я думала, мы уже в школе встретимся. — Решил подождать, — пожал я плечами, делая вид, что это обычное дело. — Всё равно по пути. Катя хитро сощурилась: — Ага, конечно. Ну пойдём тогда, заодно и согреешься. Мы пошли вместе по тропинке, и снег хрустел под ногами в такт нашим шагам. Сегодня он казался особенно белым, особенно чистым, особенно красивым. — Ты не забыл про каток? — спросила Катя, поглядывая на меня. — Нет, конечно, — ответил я. — Только я же тебя предупреждал — я вообще не умею. Буду падать каждую минуту. — Ничего, — засмеялась она. — Я буду тебя ловить. Вернее, пытаться ловить. Но вообще это весело — падать на льду. Главное — не больно. Ну, не очень больно. Я представил, как буду грохаться перед ней, и мне стало и смешно, и немного стыдно. Но отступать было не в моих правилах. — Ладно, — сказал я. — Уговорила. Но если я сломаю ногу, будешь носить мне в больницу апельсины. — Договорились, — рассмеялась она. — Целый ящик апельсинов. И мандаринов. И ещё пирожков с клубникой. Мы шли, болтая о всякой ерунде, о том, какой сегодня красивый день, о том, что на уроке литературы будем проходить "Евгения Онегина", а Катя его уже почти всего выучила наизусть, потому что ей нравится. Она читала отрывки вслух, пока мы шли, и её голос, чуть приглушённый морозным воздухом, звучал удивительно красиво. Мы подошли к школе. Она стояла всё такая же — серая, с колоннами, с высокой лестницей, где уже толпились ученики. Но сейчас она не казалась мне ни мрачной, ни зловещей. Сейчас это было просто место, куда мы приходим каждый день. Место, где я могу видеть Катю. У входа курили старшеклассники, прячась за колоннами от учителей. Мельтешила мелюзга из младших классов, гоняясь друг за другом и визжа. Кто-то обменивался сплетнями, кто-то доедал бутерброды, купленные в ларьке. Всё как всегда. Мы поднялись по лестнице. В холле было шумно и людно. Запах хлорки смешивался с запахом школьных пирожков и чьих-то духов. — Ну, я в класс, — сказала Катя, поправляя лямку рюкзака. — Увидимся на перемене? — Конечно, — кивнул я. — И не забудь — после уроков мы идём на каток! — напомнила она, погрозив мне пальцем в варежке с оленем. — Так что готовься падать. — Буду падать с удовольствием, — улыбнулся я. Катя засмеялась и побежала в сторону лестницы, туда, где на втором этаже был её класс. Я смотрел ей вслед, пока её синий пуховик не скрылся за поворотом. — Чего лыбишься? — раздался сбоку грубый голос. Я обернулся. Рядом стоял Пятифанов, а за ним, как всегда, маячили Будаев и Бабурин. Пятифанов смотрел на меня с ленивым презрением, жуя жвачку. — Ничего, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Смотри у меня, — Пятифанов ткнул меня пальцем в грудь, не больно, но ощутимо. — Нечего тут вылупляться. Я промолчал. Они постояли ещё секунду, глядя на меня, потом Пятифанов сплюнул жвачку прямо на пол (вахтёрша потом убьёт его, если увидит), и они пошли своей дорогой. Я выдохнул. Обычное дело. Просто хулиганы, которые ищут, к чему бы прицепиться. Ничего общего с теми монстрами из моего сна. Я поправил рюкзак и пошёл в раздевалку. Впереди был школьный день, а после него — каток, Катя и, возможно, мои многочисленные падения на льду. И от этой мысли на душе было тепло, несмотря на мороз за окнами. Я вешал куртку в раздевалке, когда в кармане завибрировал телефон. Достал — сообщение от Кати: "Не вздумай сбежать с катка! Я проверю! :)" Я улыбнулся и быстро набрал ответ: "Куда я денусь. Готовь апельсины для больного". Через минуту пришёл ответ со смайликом, закатывающим глаза, и я рассмеялся в голос, поймав на себе удивлённый взгляд одноклассника, который вешал куртку рядом. — Чего ржёшь? — спросил он. — Да так, — отмахнулся я. — Прикол один. Я закрыл шкафчик и пошёл наверх, в класс. Впереди было четыре урока. А после них — всё самое интересное. Первый урок был, как назло, химия. Предмет сам по себе я любил, но вел его Владислав Дмитриевич — личность в школе легендарная и, скажем так. Это был высокий мужчина лет 30, с вечно пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. Ходил он всегда в одном и том же потертом пиджаке, пропахшем реактивами, и говорил так тихо, что класс затихал, боясь пропустить хоть слово. Не потому, что боялись, а потому что его тишина завораживала. Мы зашли в кабинет, заставленный склянками, пробирками и горелками. Пахло здесь всегда странно, но приятно — смесью озона, каких-то кислот и старой бумаги. — Садитесь, — так же тихо произнес Владислав Дмитриевич, не оборачиваясь от доски, где уже рисовал какую-то сложную формулу. Все расселись. Я сел за свою парту у окна, вторым рядом. Рядом со мной плюхнулся Женька — мой друг и главный болтун класса. — Слышал новость? — зашептал он, пока Владислав Дмитриевич возился с реактивами. — У нас новенький будет. Вроде сегодня придет. — Новенький? — переспросил я. Посреди года? Странно. — Ага, — Женька кивнул на дверь. — Пацан. Вон, кстати, и он. В этот момент дверь приоткрылась, и в кабинет заглянула голова. А потом вошел он. Новенького звали Эдвард. Эдвард Бодров. Он был высокий, подтянутый, одет не в нашу стандартную школьную форму, а в модные темные джинсы, черную водолазку и стильное полупальто. Волосы у него были русого цвета, аккуратно уложены, а взгляд — спокойный и чуть надменный. Он выглядел так, будто сошел с обложки журнала, а не пришел учиться в нашу обычную школу. — Проходите, молодой человек, — кивнул ему Владислав Дмитриевич, даже не спросив фамилии. Видимо, уже предупрежден. — Садитесь... вон там, — он махнул рукой в сторону последней парты у стены, как раз позади меня. Владислав Дмитриевич начал урок, и, как всегда, через пять минут все забыли обо всем, кроме его тихого, завораживающего голоса и странных танцев молекул на доске. На первой же перемене новенький стал центром внимания. Особенно девчонок. Они толпились вокруг его парты, задавая дурацкие вопросы: откуда он, где жил раньше, почему перевелся. Эдвард отвечал спокойно, вежливо, но как-то отстраненно. Сказал, что жил за границей, поэтому и форма у него не такая, как у всех. Это добавило ему очков в глазах одноклассниц. Катя тоже подошла к его парте, но не с расспросами, а чтобы передать стопку тетрадей, которые ей дала учительница для новенького. — Держи, — сказала она, положив тетради перед Эдвардом. — Это конспекты, догонишь. Там ничего сложного. — Спасибо, — Эдвард поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то вроде искреннего интереса. — Ты Катя, да? Мне говорили. — Ага, — кивнула она. — Если что — спрашивай. Я смотрел на это со стороны, и в груди кольнуло неприятное чувство. Глупое, конечно. Она просто помогла новенькому. Но этот его взгляд... Слишком долгий. — Чего скис? — хлопнул меня по плечу Женька. — Ревнуешь? Брось, подумаешь, шмотки модные. Подумаешь, морда холеная. — Не ревную я, — буркнул я. — Ага, — усмехнулся Женька. — Ладно, пошли в столовку, пока булки не расхватали. Второй урок пролетел незаметно. На третьей перемене я вышел в коридор и нос к носу столкнулся с завучем — Александра Алексеевой. Это была женщина лет сорока, всегда безупречно одетая, с высокой прической и цепким взглядом. Говорили, что у неё муж большой начальник в городе, поэтому она позволяет себе носить дорогие костюмы и смотреть на всех свысока. Её побаивались даже учителя. — Антон, — остановила она меня, взяв за плечо. Её пальцы с идеальным маникюром больно впились в мою куртку. — Ты почему на линейке в понедельник стоял без сменной обуви? Ты знаешь, что это нарушение устава школы? — Я... я забыл, Александра Алексеевна, — промямлил я. Не объяснять же ей, что я тогда спешил увидеть Катю и действительно забыл сменку дома. — Забыл он, — прищурилась она. — Смотрю я на тебя, Антон, и вижу, что ты стал рассеянным в последнее время. Мечтательным. Успеваемость, небось, падает? Химию вон в прошлый раз на тройку написал. — Я исправлю, — пообещал я, мечтая только о том, чтобы она убрала руку с моего плеча. — Смотри мне, — она наконец отпустила меня и, поправив пиджак, пошла дальше по коридору, цокая каблуками. — Я за всеми вами слежу. Я выдохнул. Вот же... Неприятная женщина. До конца уроков оставалось чуть-чуть. Я уже мысленно был на катке, представляя, как мы с Катей будем смеяться над моими неуклюжими попытками устоять на льду. Но судьба, видимо, решила сегодня испытать меня на прочность. На последней перемене, перед литературой, я пошел в туалет. И там, в коридоре второго этажа, нос к носу столкнулся с ней. С ней, Викой Крюковой. Вика была из параллельного класса, училась в 9 "Б". Она была яркой — высокая, с длинными крашеными в волосами, всегда вызывающе одетая, с ярким макияжем, который в школе был запрещен, но ей, видимо, всё сходило с рук. Сходило потому, что её отец, Николай Крюков, был участковым нашего района. И его в школе все знали и побаивались. Он иногда заходил на линейки, проводил беседы о правонарушениях, и ходили слухи, что с директором у него свои, особые отношения. Варвара шла мне навстречу в компании двух таких же ярко накрашенных подруг. Увидев меня, она замедлила шаг, и на её лице появилась та самая противная улыбочка, от которой у меня внутри всё сжималось. — Ой, смотрите, кто идет, — протянула она, преграждая мне дорогу. — Антоша. Ну как там наша Катенька? Передаешь приветы по утрам? — Отойди, Вик, — сказал я, стараясь говорить твердо. — Не до тебя. — Ой, какие мы грозные, — засмеялась она. Подруги захихикали. — А ты знаешь, Антош, — она шагнула ко мне ближе, так что я почувствовал запах её приторных духов, — что Катенька твоя на новенького этого, Эдвардика, уже глаз положила? Ты видел, как она с ним ворковала? Прямо на первой перемене. А ты тут пыжишься. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу. — Не твое дело, — выдавил я. — Мое, не мое, — Вика картинно вздохнула. — Просто смотрю на тебя, дурачка, и жалко становится. Бегаешь за ней, ждешь под окнами, а она... ну ты понял. Ладно, бывай, Антоша. Передавай привет своей ненаглядной. Она и её подруги, довольно переглядываясь, пошли дальше, а я остался стоять посреди коридора, чувствуя, как внутри закипает злость. На Варвару, на её слова, на этого новенького Эдварда, и немножко — на самого себя, за то, что эти слова задели меня так сильно. Глупости. Она просто хочет меня разозлить. Зачем ей это? Не знаю. Может, ей просто скучно. Может, она завидует. Но осадок остался неприятный. На уроке литературы я сидел, как на иголках. Смотрел в затылок Кате, которая сидела через два ряда впереди. Она слушала учительницу и иногда записывала что-то в тетрадь. Рядом с ней, на соседнем ряду, сидел Эдвард. Он тоже слушал, иногда поворачивая голову в её сторону. Один раз наши взгляды встретились. Он кивнул мне — спокойно, без вызова. Я кивнул в ответ. Но внутри всё равно было неспокойно. После звонка я быстро собрал вещи и вылетел в коридор, надеясь встретить Катю. Она вышла через минуту, улыбаясь. — Ну что, готов падать? — спросила она весело. — Готов, — улыбнулся я в ответ, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Слова Вики я решил выкинуть из головы. — Отлично! — она взяла меня под руку. Это было неожиданно, но приятно. — Только я коньки забыла. У тебя есть? — Нет, — признался я. — Я думал, в парке дают напрокат. — Дают, — кивнула она. — Пошли тогда. Мы спустились в раздевалку. Было людно. Я доставал свою куртку, когда услышал за спиной знакомый голос: — Катя, привет! Ты на каток? Я обернулся. Рядом стояла Вика. Она смотрела на Катю с приторно-сладкой улыбкой. — Привет, Вик, — ответила Катя настороженно. — И ты с Антошей? — Варя перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло что-то злое. — Мило. Только знаешь, Катюш, я бы на твоем месте с ним поосторожнее. Он же у нас... того. Странный. Всё время один бродит, в облаках витает. То у подъезда торчит, то на уроках спит. Может, он того... не в себе? — Вика, отстань, — резко сказала Катя. — Не твое дело. — Да я просто предупредить, — пожала плечами Вика. — Как подруга. А ты, Антош, — она снова посмотрела на меня, — смотри, чтобы с Катей ничего не случилось. А то мало ли. У меня папа — участковый. Он за порядком следит. Она усмехнулась и отошла. Я стоял, сжимая в руках куртку. Слова Вики были откровенной угрозой, замаскированной под "дружеское предупреждение". Она намекала на то, что если что-то пойдет не так, её отец — участковый — будет на её стороне. А я... кто я? Просто странный мальчишка. — Антон, не слушай её, — Катя коснулась моей руки. — Она просто дура. И злая. Пойдем, ладно? Забудь. Я посмотрел на неё. В её глазах была тревога и поддержка. — Пойдем, — кивнул я. Мы вышли из школы. Морозный воздух обжег лицо, но внутри было тепло от её руки в моей. Я старался не думать о Варваре, о её отце, о новеньком Эдварде. Я хотел просто быть здесь и сейчас, с ней. И пусть весь мир подождет. — А знаешь, — сказал я, когда мы вышли на школьное крыльцо. — Я, кажется, готов упасть ради тебя сто раз. Катя засмеялась и легонько толкнула меня в бок. — Ну, смотри, я посчитаю. Мы пошли в сторону парка, оставляя за спиной серую школу, злую Викторию и весь остальной мир. Впереди был только каток, снег и она.