Реджи: Начало

Голод пришёл к вечеру. Сначала просто неприятное чувство под ложечкой — пустота, которую я не замечал, пока было тепло. Потом спазмы. Короткие, резкие, от которых перехватывало дыхание. Я встал. Ноги слушались лучше, чем утром — ещё слабые, но уже живые. Вышел из сарая. Ветер стих. Снег больше не падал — тучи разошлись, и в просветах показалось бледное, почти белое солнце. Оно не грело, но хотя бы светило. Я побрёл к берегу. Вода была близко — я слышал её шум, когда ветер стихал. Сейчас, в тишине, она звучала отчётливо: плеск, шелест, глухие удары льдин друг о друга. Я шёл медленно, проваливаясь в снег, выдёргивая ноги, останавливаясь, когда голова начинала кружиться. Раз пять я замирал, ждал, пока мир перестанет плыть, и шёл дальше. Берег оказался ближе, чем я думал. Я вышел к кромке льда. Вода была тёмной, почти чёрной, с белыми пятнами льда, плавающими на поверхности. Запах — свежий, солёный, чужой. Я смотрел на воду, и пульсация в виске вдруг отозвалась сильной болью. Резкой, пронзительной, будто пуля хотела вырваться наружу. Я зашипел сквозь зубы, прижал ладонь к виску, замер. Связь с водой? С холодом? Я не знал. Через несколько секунд боль стихла, оставив после себя только глухое, ноющее напоминание. Слева, метрах в тридцати, я увидел прорубь. Подошёл. Старая, наполовину замёрзшая. Края обледенели, в центре — тёмная вода, в которой отражалось бледное солнце. Рядом валялась сеть. Ржавая, старая, примёрзшая ко льду. Ячейки порваны, верёвка облезла, но кое-где в ней что-то блестело. Я опустился на колени. Лёд под коленями — холодный, жёсткий. Я опёрся на руки, наклонился, вглядываясь. Рыба. Две штуки. Вмёрзшие в сеть, припаянные ко льду. Мёрзлые, твёрдые, мёртвые. Я потянул сеть на себя. Она не поддавалась — примёрзла намертво. Я дёрнул сильнее — с тем же успехом. Я достал нож. Лезвие вошло в лёд легко, как в масло. Я резал вокруг рыбы, вырезая куски льда вместе с сетью. Руки двигались сами — уверенно, быстро, без лишних движений. Через пять минут я держал в руках два ледяных куба, в каждом — по рыбе. Я встал. Голова снова закружилась — пришлось замереть, подождать. Пульсация в виске усилилась, но не до боли — просто напоминание. Я пошёл обратно. В сарае огонь почти погас — только угли тлели, красные, жаркие. Я подбросил дров, раздул пламя, положил ледяные глыбы у огня. Ждал. Рыба оттаивала медленно. Сначала с неё стекла вода, потом она стала мягче, потом — податливой. Я взял первую. Нож вошёл в брюхо легко — я даже не думал, куда резать. Руки знали. Чешуя летела в стороны, внутренности вываливались на пол, голова отлетела одним движением. Я смотрел на свои руки и не узнавал их. Потом насадил куски рыбы на прутики и воткнул над огнём. Жир шипел, капал на угли, дым поднимался к потолку, искал щели и уходил наружу. Я сидел, смотрел на огонь и ел. Рыба была жёсткой, пресной, пахла тиной — но это была еда. Я жевал медленно, чувствуя, как желудок просыпается, как тепло разливается по телу. В виске снова запульсировало — слабо, почти ласково. Я не обращал внимания. Я смотрел на свои руки, на нож, на рыбу, и думал только одно: Откуда я это умею? Ответа не было.