Реджи: Начало

Мы сидели в каком-то подъезде. Я прижался спиной к батарее — холодной, мёртвой. Реджи лежал рядом, свернувшись в комок. Я не заметил, когда началось. Просто вдруг он задрожал. Сначала мелко, едва заметно. Потом всё сильнее, крупной дрожью, от которой ходил ходуном весь пол под нами. Я сел, прижал его к себе. Он был горячий. Слишком горячий. И дрожал так, будто внутри него тряслось всё сразу. Я держал его, прижимал к груди, накрывал полой бушлата. Он скулил — тонко, жалобно, как щенок, которым он и был. Тыкался носом мне под мышку, искал тепло. — Тише, — говорил я. — Тише. Он не понимал. Я сидел так до утра. Грел его собой, слушал, как дрожь уходит, возвращается, снова уходит. Иногда он затихал, и я думал — всё, прошло. Но через минуту начинал трястись снова. Под утро, когда я уже проваливался в сон, мне приснилась женщина. Она стояла в светлом платье, держала на руках ребёнка и смотрела на меня. Лица я не видел — только силуэт, только свет вокруг. Я хотел подойти, спросить, но холод дёрнул меня за плечо, и я проснулся. Реджи спал у меня на руках. Тёплый. Живой. Я смотрел на него, на его мокрый нос, на замотанное ухо, на лапу в бинтах, и думал: зачем я его спас? Чтобы он умер у меня на руках? Я сидел так до утра, пока не начало светать. Проснулся от того, что он лизал мне руку. Я открыл глаза. Реджи сидел рядом и смотрел. Ухо торчало вбок, красное, распухшее. Лапа тоже распухла, хотя я её не разматывал. Но он смотрел. Живой. Тёплый. Я встал. Ноги не слушались — затекли, замерзли, отнялись. Постоял, переждал, пошёл. Надо было идти. Но он не мог. Я видел: когда он вставал, лапа подгибалась, он снова садился и смотрел на меня. Не скулил. Просто смотрел. Я подошёл, наклонился, взял его на руки. Тяжёлый. Горячий. Живой. Я прижал его к груди и пошёл. Я нёс его весь день. Сначала просто тяжело. Потом руки затекли. Потом спина заныла, потом заболела, потом перестала чувствоваться. Я нёс и смотрел под ноги. Шаг, ещё шаг. Останавливался, садился прямо в снег, держа его на коленях, отдыхал минуту и снова шёл. Реджи не скулил. Только смотрел иногда. Глаза у него были мокрые, но он не скулил. К вечеру я увидел дома. Я не знал, что это за город. Просто дома — серые, многоэтажные, мёртвые. Я спустился по дороге. Ноги подкашивались. Реджи уже не нёс — тащил на руках, прижимая к себе, как мешок. Первый дом. Лестница. Квартира. Дверь открыта. Вошёл. Положил Реджи на диван — старый, продавленный, но сухой. Сам сел на пол, прислонился спиной к стене. Сидел долго. Смотрел в одну точку. Не мог пошевелиться. Потом встал. Пошёл искать.