Реджи: Начало

Дом мы нашли уже в сумерках. Стоял на отшибе, старый, бревенчатый, с покосившимся крыльцом. Крыша провалилась в одном месте, но стены держались. Дверь висела на одной петле, я толкнул — открылось. Внутри пахло сыростью, пылью и ещё чем-то сладким, старым, как сухие цветы между страниц. Я постоял, давая глазам привыкнуть. Печка. Стол. Ржавая кровать с пружинами, провалившаяся посередине. В углу — зеркало в тяжёлой раме, разбитое вдребезги. Осколки на полу, запорошенные пылью. Реджи проскочил внутрь, обнюхал углы, чихнул от пыли, подошёл к зеркалу, ткнулся носом в осколок. Отпрыгнул, зарычал на своё отражение. — Дурак, — сказал я. — Это ты. Он посмотрел на меня, снова на осколок, снова зарычал. Не поверил. Я засмеялся. Тихо, коротко. Он обернулся, вильнул хвостом — и снова к зеркалу, лаять. Я затопил печку. Дрова нашлись в сенях — старые, сухие, рассохшиеся. Огонь занялся быстро, затрещал, потянуло теплом. Реджи крутился под ногами. Когда я таскал дрова, путался, мешал, чуть не сбил с ног. Я рыкнул на него — он отбежал, сел в углу и смотрел обиженно. Он сидел минуту. Потом встал и снова подошёл. Я махнул рукой. Бесполезно. Заяц, которого мы поймали вчера, ещё оставался. Я разделал тушку, сложил в кастрюлю, поставил на печку. Мясо зашипело, запахло жареным. Реджи сидел в двух метрах и смотрел. Не мигая. Слюна капала на пол. — Не смотри так, — сказал я. Он смотрел. Я отвернулся на секунду — поправить дрова. И в ту же секунду услышал шорох. Обернулся — Реджи тащит кусок мяса под кровать. — Стоять! — рявкнул я. Он нырнул под кровать, я за ним. Пыль, паутина, темнота. Реджи рычит — не зло, понарошку, с куском в зубах. Я тяну мясо, он тянет на себя, рычит громче. — Отдай, дурак, — говорю я. — Сырой ещё. Он не отдаёт. Глаза горят в темноте, хвост виляет — играет. Я отпустил. Вылез из-под кровати, весь в пыли, чихаю. — Жри, — сказал я. — Чтоб ты лопнул. Реджи вылез через минуту. Довольный, облизывается. Сел в углу, смотрит на меня. Мол, и что ты сделаешь? Я ничего не сделал. Пошёл мыть руки. Воды в доме не было. Я набрал снега в кастрюлю, поставил греться. Когда растаяло, помыл руки, протёр лицо. Реджи смотрел, потом подошёл, ткнулся носом в мокрую ладонь, чихнул. — Холодно, — сказал я. Он не понял. Просто стоял рядом. Я вытер руки о штаны, сел у печки. Реджи лёг рядом, положил голову мне на колено. Мясо дожаривалось. Я следил за ним, помешивал, переворачивал. Реджи следил за мной. — Вырастешь — будешь сам готовить, — сказал я. Он зевнул. Ужинали молча. Я отрезал ему половину, положил на пол. Он ел аккуратно, не торопясь, иногда поднимал голову и смотрел на меня — проверял, не заберу ли. — Ешь, — говорил я. — Твоё. После ужина я вытер кастрюлю, сложил остатки в тряпку, убрал в рюкзак. Реджи лежал у печки, сытый, тёплый, глаза закрыты, уши дёргаются — слушает. Я сел рядом, прислонился спиной к стене. Смотрел на огонь. Печка гудела ровно, тепло разливалось по комнате. За окном темнота, снег, ветра нет. Тишина. Реджи встал, подошёл, посмотрел на лежанку. Потом на меня. — Чего? — спросил я. Он запрыгнул на лежанку. Пружины заскрипели, он провалился в яму посередине, выбрался, покрутился, улёгся. Смотрел на меня сверху. — Ну и валяйся, — сказал я. Он не отводил взгляд. Я вздохнул, встал, лёг рядом. Лежанка узкая, пришлось прижаться друг к другу. Реджи ткнулся носом мне под мышку, вздохнул и затих. Тёплый. Живой. Я смотрел в потолок, гладил его по голове. Шерсть мягкая, подшёрсток густой. — Хорошо, что ты есть, — сказал я тихо. Он не ответил. Спал. Я закрыл глаза. — Сиди, — сказал я.