Реджи: Начало

Утро встречает нас серым светом и тишиной. Просыпаюсь от того, что Реджи дышит мне в лицо. Тёплый, влажный нос тычется в щёку, в висок, в шею. Я открываю глаза. Он сидит рядом, смотрит, ждёт. Глаза голубые, чистые, нетерпеливые. Хвост метёт по бетонному полу. — Сейчас, — говорю. Сажусь. Тело ломит — спал на бетоне, подстелив только рюкзак. Спина затекла, шея не поворачивается. Рана на ноге ноет — уже привычная, как часть тела. Реджи крутится рядом, скулит. Хочет есть. Достаю остатки сухпайка. Делим пополам. Едим молча. Реджи чавкает, облизывается, смотрит на мою половину. — Нет, — говорю. — Всё. Вздыхает, ложится у ног, ждёт, пока я закончу. Собираю рюкзак. Проверяю арбалет, патроны, нож. Всё на месте. Выходим. Утро серое, тяжёлое. Небо низкое, давит на плечи. Снег мелкий, колючий, бьёт в лицо. Реджи бежит впереди, нюхает воздух, петляет между деревьями. Через час лес редеет. Впереди — город. Оленегорск. Виден издалека — трубы, терриконы, длинные корпуса промзоны. Всё серое, снежное, мёртвое. Дома на окраине покосились, окна чёрные, крыши провалились. Но над всем этим — дым. Тонкий, едва заметный. Поднимается над крышами, тает в сером небе. Если не всматриваться — не увидишь. Но я всматриваюсь. Дым. Значит, там кто-то есть. Я останавливаюсь. Реджи садится рядом, смотрит туда же. Нюхает воздух, но не рычит. Просто ждёт. — Люди, — с тяжестью прохрипел я. Достаю бинокль. Стекло холодное, пальцы мёрзнут, но я вглядываюсь. Промзона. Развалины у входа. Костёр. Вокруг костра сидят пятеро. В камуфляже, с автоматами. Автоматы на груди, на коленях, рядом в снегу. Один встаёт, подбрасывает дрова. Другой смеётся — звук не слышен, но видно, как трясутся плечи, как открывается рот, как пар вырывается наружу. Бандиты. Или мародёры. Какая разница. С ними лучше не встречаться. Реджи скулит тихо. Торопит. — Вижу, — шепчу. — Вижу. Убираю бинокль. Смотрю на карту. Город надо обходить. Справа лес, слева промзона. Справа безопаснее. — Обходим, — решаю. — Справа, через лес. Уходим в лес. Лес здесь гуще, чем вокруг других городов. Сосны, ели, берёзы. Ветки переплетаются, над головой почти не видно неба. Снег под ногами рыхлый, проваливаюсь по колено. Реджи проваливается по брюхо, отряхивается, идёт дальше. Держимся подальше от города. От дорог. От людей. Реджи ведёт, нюхает, выбирает путь. Иногда останавливается, прислушивается. Уши торчат, поворачиваются. Я тоже слушаю. Тишина. Только снег скрипит под ногами. Только ветер иногда сбрасывает снег с веток — он падает с мягким стуком, и Реджи каждый раз вздрагивает, поворачивает голову, смотрит туда. — Никого, — шепчу. — Ветер. Но сам не верю. К вечеру выходим к старому цеху на окраине. Стоит на отшибе, метрах в пятистах от жилых домов. Бетонные стены, крыша провалилась, но угол держится. Внутри темно, пахнет мазутом, ржавчиной и старостью Реджи заходит первым, обнюхивает углы. Чихает от пыли. Смотрит на меня — можно? — Можно, — говорю. Заходим. Внутри просторно. Высокий потолок, остатки станков, ржавые железяки. В углу — куча ветоши, старые тряпки, промасленные, задубевшие. Рядом — пустые бочки, ящики, мусор. Выбираю угол подальше от входа. Разгребаю тряпки, сажусь. Реджи ложится рядом. Костёр не развожу. Боюсь, увидят. Из промзоны видно любой свет. Достаю спальник, накрываю нас обоих. Реджи прижимается, греет. Сидим в темноте. Слушаем. За стеной кто-то ходит. Или ветер. Или ветер, похожий на шаги. Мерные, тяжёлые, медленные. Проходят мимо, затихают, возвращаются. Реджи не рычит. Смотрит на стену и слушает. — Ветер, — шепчу. Он не верит. Но молчит. Сквозь дыру в крыше видно небо. Звёзд нет — тучи. Только ровная серая муть, которая темнеет к ночи. Я сижу, глажу Реджи по голове. Считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. За стеной шаги стихают. Реджи засыпает. Я не сплю.