Реджи: Начало

К полудню выходим к Апатитам. Город выглядит иначе, чем другие. Не военная база, не промзона — институты, общежития, широкие улицы, занесённые снегом. Вывески, указатели, старые доски почёта с портретами, которые никто не снял. Здесь жили учёные. Инженеры. Преподаватели. Люди, которые знали, как устроен мир. Теперь они мертвы. Тишина здесь другая. Не давящая, как в Мурманске, не тревожная, как в Гаджиево. А какая-то задумчивая. Будто город спит и видит сон. Реджи ведёт себя странно. То бежит вперёд, то замирает, то скулит. Принюхивается к воздуху, поворачивает голову, смотрит в пустоту. Будто чует что-то, чего я не вижу. — Что там? — спрашиваю. Он не отвечает. Смотрит и скулит. Заходим в Институт. Высокое здание, колонны, разбитые окна. Над входом — вывеска: «КОЛЬСКИЙ НАУЧНЫЙ ЦЕНТР». Буквы облупились, но читаются. Внутри темно. Пахнет химией, бумагой, временем. Пахнет так, как пахнет в библиотеках, которые никто не открывал двадцать лет. Пыль, плесень, старость. Бреду по коридорам. Скелеты в лабораторных халатах. Кто-то упал у стены, кто-то сидит за столом, уткнувшись лицом в бумаги. На столах — колбы, пробирки, приборы, покрытые пылью. Журналы наблюдений, записи, формулы. В одной комнате — скелет учёного. Сидит за столом, рука на столе, в пальцах — авторучка. На столе — дневник. Я беру его. Листаю. Бумага жёлтая, хрупкая, крошится по краям. Чернила выцвели, но читать можно. Последние записи: «День 14. Вирус мутирует. Передаётся через воду. Мы изолированы. Помощи нет. Половина персонала уже...» «День 17. Половина персонала больна. Они перестают говорить, только смотрят в одну точку. Я не знаю, что делать». «День 23. Лаборатория запечатана. Мы оставили образцы. Если вы это читаете — не входите. Там смерть». Я смотрю на дверь с табличкой «ЛАБОРАТОРИЯ». Заперто. Реджи скулит, не подходит. Жмётся к стене, дрожит. Решаю не открывать. Первый раз в жизни — сознательный отказ от опасности. Выхожу в коридор. Реджи трётся о ногу, успокаивается. — Идём, — говорю. — Здесь больше ничего нет.