Реджи: Начало

Утром просыпаюсь от холода. Печка в квартире погасла ещё ночью. Угли тлеют, красные, сонные, но тепла от них уже нет. Реджи спит у ног, свернувшись калачиком, нос под хвостом. Дышит ровно, иногда вздрагивает во сне. Я не бужу. Сижу, смотрю на него. За окном светает. Серый свет, серый снег, серые дома. Город учёных просыпается без людей. Просто стоит, ждёт. Реджи открывает глаза. Смотрит на меня. Моргает. — Пора, — говорю. Он встаёт, потягивается, зевает — пасть широкая, розовая, зубы острые, уже не щенячьи. Трясёт головой, уши хлопают. Подходит, тычется носом в руку. — Есть хочешь? — спрашиваю. Моргает. Достаю остатки сухпайка. Последние. Делим пополам. Едим молча, сидя на полу у остывшей печки. Реджи доедает, облизывается, смотрит на мою половину. — Нет, — говорю. — Всё. Вздыхает, ложится у ног, ждёт. Собираю рюкзак. Проверяю арбалет, патроны, нож, топор. Инструменты звякают. Вода в бутылях замёрзла за ночь — пришлось греть её дыханием. Выходим. Город провожает нас тишиной. Улицы пустые, дома мёртвые, снег ровный. Только наши следы остаются за спиной — две цепочки, человечья и собачья. Через час выходим к железной дороге. Пути уходят вдаль, в серую муть, в никуда. Рельсы ржавые, шпалы чёрные, пропитанные маслом и временем. Снег лежит ровно, не тронутый ни человеком, ни зверем. Реджи подбегает к рельсам, нюхает, чихает от ржавчины. Смотрит на меня. — Дорога, — говорю. — Теперь будем идти по ней. Идём вдоль путей. По шпалам шагать ровно, легко. Реджи бежит впереди, иногда останавливается, ждёт. Ему нравится — ровно, не проваливается. Слева лес, справа лес, рельсы уходят вперёд. Бесконечные, как время. К обеду выходим к полустанку. Маленькая станция, два дома, тупик. На путях — старый товарняк. Вагоны ржавые, окна выбиты, колёса занесены снегом. Реджи подбегает к вагону, нюхает, задирает лапу. Смотрит на меня: можно? — Можно, — говорю. Залезаю в вагон. Внутри темно, пахнет углём, ржавчиной, мышами. Пусто. Только мусор, тряпки, пустые бутылки. Выхожу. Реджи ждёт у входа. — Ничего, — говорю. — Идём дальше. К вечеру находим будку стрелочника. Маленькая, деревянная, с провалившейся крышей. Но стены целые, дверь на месте. Заходим. Внутри тесно, но есть печка-буржуйка, стол, лавка. На стене — старое расписание поездов. Бумага пожелтела, выцвела, даты не разобрать. Я топлю печь. Дрова сухие — лежат в углу, прикрытые брезентом. Огонь занимается быстро, трещит, выбрасывает жар. Реджи ложится у печки, засыпает сразу. Устал за день. Я сижу, смотрю на огонь. Думаю о рельсах. О том, что они ведут куда-то. Может, к людям. Может, к смерти. За окном темнота. Густая, чёрная, бесконечная. Иногда мне кажется, что рельсы гудят. Хотя поездов нет уже двадцать семь лет. Гул идёт откуда-то издалека, нарастает, потом затихает. Как дыхание. Как шаги. Реджи вздыхает во сне. Я глажу его по голове. Шерсть тёплая, мягкая. — Завтра, — шепчу. — Завтра дойдём. Он не отвечает. Спит. Я сижу, смотрю на огонь. Ночь длинная.