Реджи: Начало

Каюта капитана встречает тишиной. Вода перестала капать с одежды, собралась в лужи на полу. Я стою, слушаю своё дыхание — оно гулкое, тяжёлое, чужое в этом замкнутом пространстве. Баллон на спине весит, давит, напоминает: время идёт. Осматриваюсь. Стол. Карты на стенах — пожелтевшие, с пометками. Курсы, координаты, какие-то цифры. Я ничего не понимаю в навигации. В углу — книжный шкаф. Книги по морскому делу, справочники, журналы. Всё сухое, целое. На столе — журнал. Толстая тетрадь в коленкоровой обложке. Я открываю. Записи от руки, ровным почерком. Последняя дата — 24 года назад. Дальше пусто. Листаю. Скука, вахты, погода. Ничего важного. Кладу обратно. Шкаф у стены. Открываю — форма, кителя, брюки. Всё истлело, рассыпается от прикосновения. Пахнет нафталином и смертью. Закрываю. Сейф. Стоит в углу, привинченный к полу. Массивный, стальной, с хромированной ручкой и дисковым замком. Колёсики с цифрами, потёртые, но не сломанные. Пробую угадать код. Дата рождения? Номер корабля? 1234? Ничего. Сажусь на корточки. Слушаю. В баллоне шипит воздух — тихо, но настойчиво. — Два часа, — говорю себе. — Два часа у меня есть. Начинаю взламывать. Первый час. Пробую все даты, что приходят в голову. Последняя запись в журнале, координаты, цифры с карт. Кручу колёсики, слушаю щелчки. Ничего. В баллоне воздуха на три минуты. Я уже потратил пять, пока плыл сюда. Но сейф не открывается. Второй час. Пробую методом подбора. Медленно, цифра за цифрой. 000, 001, 002... На третьей сотне сбиваюсь, начинаю заново. Пальцы немеют, в глазах двоится. Фонарь тускнеет — батарейки садятся. На 300-й комбинации пальцы перестали чувствовать цифры. Я сбился. Пришлось начинать сначала. Я бил кулаком по сейфу — глухой звук тонул в воде, никто не слышал, даже я сам. На 500-й я засмеялся. Просто сидел в темноте и смеялся. Потом перестал. Потом снова крутил. Щелчок. На 579 колёсико поддаётся. Ещё одно — 382. Третье — 156. Ручка поворачивается. Сейф открыт. Внутри — пусто. Почти. На нижней полке, в промасленной тряпке, лежит револьвер. Тяжёлый, старый, с длинным стволом и барабаном. Наган. Барабан полон — шесть патронов. Медные гильзы тускло блестят в свете фонаря. Беру. Вес приятный, надёжный. Прячу за пазуху. Больше ничего. Только бумаги — старые, пожелтевшие. Приказы, списки личного состава, какие-то ведомости. Беру несколько, на всякий случай. Закрываю сейф. Время. Возвращаюсь к двери. Смотрю на воду. Там, за ней, — коридор, потом затопленный отсек, потом тамбур, потом палуба. Баллон на спине почти не весит. Воздуха — на полторы минуты, не больше. — Должен успеть, — шепчу. Ныряю. Вода обжигает, но я уже не чувствую. Тело онемело, двигаюсь на автомате. Плыву. Раз, два, три. Фонарь гаснет совсем — темнота. Я плыву на ощупь, руками хватаюсь за трубы, за переборки. Десять, одиннадцать, двенадцать. Баллон шипит — воздух кончается. Я зажимаю загубник зубами, тяну последние капли. Темнота стала плотной, как смола. Я перестал понимать, где верх. Лёгкие жгло. В ушах зашумело — сначала тихо, потом громче, потом этот шум заполнил всю голову, вытеснил мысли. Я подумал: сейчас выплюну загубник. Сейчас вдохну воду. И это будет не страшно. Это будет легко. Двадцать, двадцать один, двадцать два. Где проход? Где тот проклятый проём? Рука нащупывает что-то в воде. Не трубу — лицо. Утопленника. Пальцы проваливаются в пустые глазницы. Я отдёргиваю руку, теряю ориентацию, нахлёбываюсь воды. Двадцать пять. Лёгкие жгут. В глазах темнеет. Руки не слушаются, ноги не гребут — просто болтаются в воде. Двадцать семь. Темнота становится густой, тёплой, почти приятной. Я перестаю понимать, где верх, где низ. Перед глазами мелькает маяк. Женская фигура. Свет. Двадцать восемь. Рука нащупывает край. Проём. Рывок. Выныриваю. Воздух. Я хватаю его ртом, лёгкими, всем телом. Кашляю, задыхаюсь, давлюсь. Вода выливается изо рта, из носа. В глазах всё плывёт, но я вижу — тамбур, дверь, рюкзак. Вылезаю на сухое. Падаю на пол, тяжело дышу. Сердце колотится где-то в ушах, пульсация в виске — бешеная. Минута. Две. Пять. Встаю. Выхожу на палубу. Солнце слепит — низкое, холодное, но яркое. Ветер бьёт в лицо. Я иду к борту, смотрю вниз. Вода чёрная, холодная. Реджи на берегу. Видит меня, вскакивает, лает, прыгает. — Сейчас, — шепчу. — Сейчас. Прыгаю. Удар об воду — жёсткий, холодный, обжигающий. Я выныриваю, гребу к берегу. Реджи носится по снегу, лает, не знает, радоваться или волноваться. Вылезаю на лёд, ползу, встаю, иду к берегу. Реджи подбегает, прыгает на меня, лижет лицо, скулит, лает, крутится. Я падаю на колени, обнимаю его. Мокрый, холодный, злой, но живой. — Дурак, — говорю. — Всё со мной хорошо. Он лижет руку. Я сижу на снегу, сжимаю в руке револьвер. Тяжёлый, настоящий, с шестью патронами. Реджи рядом. Тёплый. Живой. — Пошли, — говорю. — Хватит с меня кораблей.