Цветы для мёртвой

Каждый свой тщетный день – он ощущал её. Всем своим телом, в каждом касании и действии.Просыпаясь от её голоса. Засыпая, от её касаний. Он видел её везде. В словах, в вещах, в деталях и… снах. Она была с ним в царстве живых и царстве морфия.  Принимая душ, он становился обнажённым не только телом, но и душой. По телу катились холодные капли, стекло запотевало, и в этой дымке иллюзий Снейп слышал её голос: Сначала был просто шум воды. Ритмичный, белый, почти успокаивающий. Он стоял, упираясь руками в кафель, и смотрел, как вода уходит в слив. Думал о ней. Всегда о ней. Он приходит не сразу. Сначала — вибрация в воздухе. Потом — шёпот, вплетённый в шум воды. Потом — отчётливо, ясно, невыносимо: — Северус? Он застывает. Вода хлещет по спине, но он не чувствует ничего, кроме этого голоса, который разрывает грудную клетку изнутри. — Ты слышишь меня? Я люблю тебя. Она говорит это. Та, которая никогда не говорила. Та, которая выбрала Джеймса. Та, которая лежит сейчас мёртвая в земле. Она говорит это — и мир схлопывается. Вода ледяная. Он специально сделал такой холодной, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Чтобы кожа горела от холода, чтобы мышцы сводило судорогой, чтобы тело напоминало: ты жив, ты ещё существуешь, ты не растворился. В этот момент он ощущает, как обезоружен перед своими галлюцинациями. Её руки плывут по его телу, касаясь головы, щёк, шеи, плечей. Мужчина всеми силами пытается коснуться этих рук. — чёрт. ЗАТКНИСЬ! Он орёт так, что срывает голос. Орёт в пустоту, в воду, в кафель, в себя. Орёт, потому что если она скажет это ещё раз — он поверит. А верить нельзя. Потому что вера убьёт его быстрее, чем любое проклятие. Ноги подкашиваются. Он сползает по стене, даже не заметив, как. Холодный кафель под спиной, ледяная вода продолжает хлестать сверху, но он уже не различает, где вода, где слёзы. Он сидит на полу душевой, прижав колени к груди, обхватив себя руками. Пытается сжаться в точку. Стать маленьким. Исчезнуть. — прости, прости, прости. Это не молитва. Это не обращение. Это просто звук, который вырывается сам, как дыхание, как сердцебиение, как последнее, что у него осталось. И тут он чувствует. Руки. Её руки. Они ложатся ему на голову — тёплые, живые, настоящие (нет, нет, нет, не настоящие, он знает, он всё знает, но как же это чувствуется реально). Пальцы скользят по мокрым волосам, спутывая их, гладят висок, спускаются к щеке. Он замирает. Боится дышать. Боится открыть глаза. Потому что если откроет — она исчезнет. А если не откроет — может быть, может быть, может быть... Руки плывут дальше. Обводят скулы, касаются губ, обхватывают шею сзади, притягивая к себе. Он чувствует тепло её ладоней на своей ледяной коже. Чувствует, как большой палец гладит его по затылку — нежно, успокаивающе, как мать, которой у него никогда не было, как любовница, которой у него не будет, как Лили, которая мертва. — Сева, — шепчет голос прямо в ухо. — Я здесь. Я всегда здесь. Он поднимает руки. Медленно. Дрожаще. Боясь спугнуть. Он тянется к этим рукам, которые обнимают его, гладят, дают тепло. Он хочет коснуться их. Хотя бы кончиками пальцев. Хотя бы на секунду. Хотя бы во сне, в бреду, в галлюцинации — ему всё равно. Лишь бы ощутить, что она реальна. Его пальцы смыкаются на пустоте. Воздух. Вода. Ничего. Он хватает пустоту снова и снова, как утопающий, который не понимает, что уже на дне. Руки мечутся вокруг головы, пытаясь поймать то, чего нет. Тело дёргается в конвульсиях, он бьётся спиной о кафель, царапает собственные плечи, пытаясь удержать хотя бы иллюзию прикосновения. — Нет, нет, нет, пожалуйста, не уходи, не уходи, не уходи... Он уже не кричит. Он скулит. Как побитая собака. Как тот десятилетний мальчик, которому зажимали рот рукой. Как человек, который потерял всё и продолжает терять снова и снова, каждый раз, когда галлюцинация заканчивается. Вода всё льётся. Холодная. Бесконечная. Как время без неё. Он не знает, сколько проходит времени. Минуты? Часы? Годы? Он просто сидит, обхватив себя, и смотрит в одну точку на кафельном полу. Вода стекает по телу, но он уже не дрожит. Холод стал частью его. Как и боль. Как и пустота. — Сева... Голос возвращается. Тихий, как выдох. Нежный, как тогда, под ивой. Он закрывает глаза. И проваливается. Теперь уже не вода вокруг. Трава. Солнце. Ветви ивы, шелестящие над головой. — Сева, — говорит она, и это не галлюцинация. Это воспоминание. Самое старое. Самое чистое. Она сидит рядом, жуёт яблоко и смотрит на него с улыбкой. — Ты чего такой грустный? Он не отвечает. Он просто смотрит на неё — живую, тёплую, настоящую. И знает, что в той реальности, откуда он пришёл, она мертва. Но здесь, в этом воспоминании, он может побыть с ней ещё немного. — Ничего, — шепчет он. — Я просто рад тебя видеть. — Странный ты, Сева, — смеётся она. И это смех, от которого у него внутри всё переворачивается. Тот самый смех. Который он будет слышать до самой смерти. Она делится с ним яблоком. Достаёт его из кармана юбки, трёт о рукав и протягивает, как ни в чём не бывало: — Мама сказала, что бы я поделилась с другом. Они такие вкусные.  Мальчик, у которого в доме всегда было лишь шаром покати, вновь застывает. С кем? С другом? Со мной что ли?  — Мы… друзья? – с надеждой и удивлением спрашивает Северус. Он будто боится, что она скажет обратное, сжимает челюсти, искривляясь в улыбке.  — Разве не так? – Лили удивляется, наклоняя голову, смотрит ему в глаза и кусает яблоко.  С этого момента яблоки станут для него самой вкусной едой. Самой дорогой сладостью.  Глаза открываются. Ноги – синие от холода уже не слушаются. Он медленно встаёт с холодного кафеля, перекрывая воду. В отражении зеркала видит свои опухшие, красные глаза от слёз — Не подобающий вид, профессор Снейп.