Глухое признание на ладони

Воскресенье они не виделись — у Тилла была смена, у Ивана логопед и звонок родителям — и весь день Натт проходил как в тумане, заново переживая субботний вечер, шарф, две ладони расстояния между лицами. Он написал Тиллу пару раз — какую-то ерунду, лишь бы протянуть ниточку — и Тилл отвечал коротко, с работы, между заказами, и в этой краткости Ивану чудилось то же смущение, что жило и в нём: оба не знали, как теперь, после почти-случившегося, вести себя в обычной переписке, оба ходили вокруг да около, и оба ждали понедельника, когда придётся посмотреть друг другу в глаза. В понедельник Иван пришёл в колледж раньше обычного — не спалось, и дома не сиделось. Ждал Тилла у входа, на их обычном месте, кутаясь в его шарф, который так и не отдал и, кажется, отдавать не собирался. И когда Мист появился в дверях — Натт сначала обрадовался, вскинулся весь, а потом разглядел и похолодел. Тилл был побит. Не сильно — но заметно. Рассечённая бровь, заклеенная криво налепленным пластырем; припухшая скула, отливающая в желтизну; разбитая костяшка на правой руке. Он шёл своей обычной походкой, ссутулясь, руки в карманах, но что-то в нём было напряжённое, злое, не остывшее ещё — и Иван, знавший его как себя, считал это мгновенно. Он рванул навстречу. Схватил за плечи, развернул к свету, забегал глазами по лицу — Боже, что с тобой случилось? — и всё это без единого слова, одними глазами, руками, и Тилл понял, конечно, понял. — Да живой я, живой, — сказал он, медленно отстраняясь. — Не суетись. Царапины. Видал и похуже. Иван вытащил телефон, набрал зло, требовательно, дал роботу озвучить: «Рассказывай». Тилл вздохнул. Огляделся — у входа толклись студенты — и мотнул головой в сторону, к скамейкам под облетевшими деревьями, где было потише. — Да на работе, вчера, — сказал Тилл, когда они двинулись. Он говорил, глядя перед собой, и в голосе у него ещё клокотало невыгоревшее раздражение. — Мужик один припёрся под вечер, уже подвыпивший. Сел, заказал, начал распивать дальше. А потом до Соль докопался — ну, официантка наша, мелкая такая, ты видел. Стал ей руки распускать. Она отшивает вежливо — клиент же, — а он не понимает, наглеет, за руку хватает, за талию лезет, ржёт, — Тилл сжал кулаки, и разбитая костяшка натянулась, — я и не выдержал. Подошёл, говорю: руки убери. Он — на меня. Слово за слово. Он первый полез, кстати, замахнулся первый, у нас там камеры, всё видно. Ну и… — Он повёл плечом. — Подрались. Я ему больше навесил, чем он мне. Иван слушал, и в нём всё кипело — и гордость за Тилла, за то, что тот, как всегда, полез за слабого, не раздумывая, как лез всю жизнь, с того самого двора у гаражей — и злость на пьяного урода, и тревога за эти ссадины. Он написал в телефон: «Соль в порядке?» — В порядке, — Тилл чуть смягчился. — Перепугалась только. Спасибо потом говорила сто раз. Она-то в порядке, да, а вот я — нет. Меня выперли. Иван замер. Написал: «Как выперли? Ты же прав был. Он первый. Камеры». — А вот так, — сказал Тилл с горькой усмешкой. — Хозяину плевать, кто прав. Ему клиент дороже официанта. Сказал: мне тут драки в зале не нужны, репутация, то-сё. Гость нажаловался, что его избил персонал, грозится отзывы плохие писать, полицию звал. Хозяину проще меня убрать, чем с этим возиться. Соль вон осталась, а меня — под зад коленом. «Ты хороший работник, Тилл, но я не могу себе позволить», — он передразнил, зло скривившись. — Не может он себе позволить. А я, значит, могу себе позволить остаться без работы посреди семестра. У меня учёба платная, между прочим. Мать одна тянет. Мне эти деньги вот как нужны были! — Он резко умолк, отвернулся. — Ладно. Извини. Не на тебя злюсь. Просто… обидно до чёртиков. За правду же выгнали. И вот тут Иван сделал то, что делал теперь вместо всех слов, которых не мог сказать. Он не полез в телефон — телефон был не для этого, робот не умел утешать. Он взял чужую руку — правую, с разбитой костяшкой, осторожно, чтобы не задеть, — развернул ладонью вверх. И медленно, тщательно, вдавливая каждую линию, вывел на ней ту самую звезду. Взбодрись. Ты справишься. Ты всё сделал правильно. Тилл смотрел, как палец Ивана чертит на его ладони знакомые линии. И раздражение на его лице понемногу оседало, гасло, сменяясь чем-то тихим, тёплым, чуть беспомощным. — Дурак, — сказал он, но уже без всякой злости, а как говорят самое нежное, — со своими звёздами, — он сжал ладонь, будто удерживая нарисованное, тем самым жестом, которому научился у Ивана. — Ладно. Найду другую работу. Не пропаду. Просто бесит всё ещё. Иван перехватил его руку снова, не дав договорить, — и написал: я помогу. — Ты-то как поможешь, — фыркнул Тилл, но в глазах у него что-то дрогнуло. есть много времени искать вакансии. составлю список. Иван писал быстро, и Тилл читал по коже, и уголок его рта полз вверх. Тилл прочёл это. Посмотрел на Ивана — долго, странно, тем новым взглядом, что появился у него после субботы, — и сказал тихо: — Знаешь, что самое смешное? — он не отнял руку, — ты вон говорить не можешь, а умудряешься делать больше, чем все, кто может, — он запнулся, словно сам испугался, как это прозвучало, и торопливо отвёл глаза. — В смысле… ну ты понял. Спасибо. За звезду. И вообще. К ним подошли, когда они всё ещё сидели на скамейке — Иван так и держал Тиллову руку, и оба спохватились, отдёрнулись, когда услышали шаги. Это был Акорн — с курса звукорежиссёров, одногруппник Тилла, парень серьёзный и обстоятельный, из тех, на ком в любом коллективе держится вся организационная часть, потому что остальные слишком легкомысленны. Иван знал его шапочно: немногословный, надёжный, без тени балагана — просто из тех, кто не тратит слов впустую. Его в колледже уважали именно за то, что если Акорн взялся за дело — дело будет сделано. — Тилл. Иван. Он кивнул обоим, ровно, и если и заметил, как они поспешно расцепили руки, то ничем этого не показал. — Я помешал? — Да нет, садись, — сказал Тилл. — Чего у тебя? — По концерту на День учителя, — Акорн не сел, остался стоять, деловой, собранный, — меня назначили ответственным за программу, так что хожу, собираю номера, — он посмотрел на Тилла. — Ты играешь. Я слышал, как ты в прошлом году на мероприятии пел под гитару. Хорошо было. Нам нужен живой номер, а то одни танцы под фонограмму. Сыграешь? Тилл замялся — Иван видел, что тому и хочется, и колется, что он по привычке сейчас начнёт отнекиваться. — Да я не то чтобы… — начал Тилл. — Это так, для себя больше бренчу. — Ты хорошо играешь, — сказал Акорн ровно, без лести, просто констатируя факт, как он констатировал всё. — Я плохих номеров в программу не беру. Позвал бы кого попало — не организовывал бы. Подумай. Репетиции на следующей неделе, сцену дам, аппаратуру настрою сам, за звук не волнуйся — это моя часть. От тебя только выйти и сыграть. И тут вмешался Иван. Потому что видел: Тилл колеблется, а колеблется он только потому, что робеет, а не потому, что не хочет, — на самом-то деле хочет, всегда хотел, чтобы его слышали, просто не привык, что его зовут. Иван поймал его руку — при Акорне, уже не таясь — и написал быстро, показав Тиллу глазами: соглашайся. ты классно поёшь. Тилл прочитал. И то, что Иван хочет услышать, — вот это, кажется, перевесило всё. Он вздохнул, махнул рукой: — Ладно. Уговорили. Сыграю. Одну песню. Может, две. — Хорошо. — Акорн кивнул, будто и не сомневался. — Скину детали в чат. Ещё увидимся. И ушёл — прямой, обстоятельный, по своим делам. — Ну вот, — проворчал Тилл, пряча смущение. — Втравил ты меня. Теперь позориться перед всем колледжем, — но глаза у него смеялись, и Иван видел, что тот доволен, что тому приятно. — Ладно. Раз ты хочешь услышать — сыграю. Приходи вечером ко мне. Порепетирую, заодно послушаешь, скажешь, годится или нет. Мама тоже по тебе соскучилась, всё спрашивает, куда пропал. И это прозвучало так просто, так буднично — «приходи вечером ко мне» — и одновременно так много всего значило теперь, после субботы, что у Ивана снова глупо стукнуло сердце. Вечер. У Тилла. Гитара. Вдвоём в его комнате. Он написал, стараясь, чтобы вышло ровно: во сколько? — К семи давай. Мать к восьми ужин накрывает, как раз поедим все вместе, — Тилл поднялся со скамейки, подхватил сумку, поморщился — видно, рёбра всё-таки тоже задело в драке. — Всё, погнали. Иван шёл рядом, кутаясь в его шарф, и нёс в груди тепло, и вечер впереди сиял ему, как маяк. Гитара. Комната Тилла. Вдвоём. После субботнего почти-поцелуя между ними всё было туго натянуто и звенело, и Иван всем существом чувствовал, что этот звон вот-вот должен на чём-то разрешиться — и шёл на первую пару, не слыша ни слова из того, что там будет, весь уже там, в семи часах вечера.

***

Дом, где Тилл жил с матерью, был маленький, тёплый и живой — полная противоположность гулким пространствам особняка Натта. Здесь всё было впритык, всё касалось друг друга: книги теснились на полках в два ряда, на стенах висели рисунки и старые фотографии, на подоконниках стояли горшки с зеленью, пахло выпечкой и чем-то травяным, и в этой тесноте была не бедность, а обжитость, любовь, наслоённая годами. Иван любил этот дом. Всегда любил — приходил сюда мальчишкой и чувствовал то, чего не было в его собственном богатом доме: что здесь живут не напоказ, а для себя, и что стены помнят смех. Ио открыла ему сама — маленькая, быстрая, с такими же серебристыми, как у Тилла, волосами, собранными в небрежный узел, с руками в муке. Увидела Ивана — и просияла, всплеснула руками, потянулась обнять, не боясь испачкать. — Иван! Наконец-то! Пропал совсем, я уж думала, забыл нас, — она отстранилась, оглядела его цепким материнским взглядом, каким осматривала всегда, будто проверяя, цел ли. — Похудел. Бледный. Ты ешь вообще? Она не ждала ответа — знала, что Иван не ответит, и давно научилась говорить с ним так, чтобы ему не нужно было отвечать вслух; это у неё выходило само собой, естественно, без всякой неловкости. — Проходи, проходи. Тилл у себя, бренчит там уже час, репетирует, — она понизила голос, заговорщицки: — Волнуется из-за этого концерта, хоть и делает вид, что нет. Ты уж послушай его, похвали, ему от тебя важно. Иван улыбнулся ей, приложил руку к груди — спасибо — и написал в блокноте, который носил для тех, кто не привык к телефону-роботу: «Пахнет потрясающе. Соскучился по вашим пирогам». Ио прочитала, отмахнулась довольно — «льстец» — и упорхнула на кухню, а Иван пошёл по знакомому коридору к двери Тилла, из-за которой и правда доносилась гитара — негромкий перебор, обрывки мелодии, начатой и брошенной, снова начатой. Он постоял секунду под дверью. Послушал. Сердце колотилось глупо, предательски. А потом толкнул дверь.

***

Комната Тилла была вся его — тесная, заваленная, живая. Провода, наушники, какие-то платы и железки на столе (будущий звукорежиссёр обживал ремесло с руками); плакаты групп на стенах; гитара, которую он держал сейчас на колене; кровать, застеленная кое-как; и повсюду — мелочи, из которых складывался Тилл, которые Иван знал наизусть и любил каждую. Тилл сидел на кровати, склонившись над гитарой, серебристая чёлка падала на глаза, пластырь всё так же косо белел на брови — и, услышав, как открылась дверь, поднял голову. — О, пришёл, — он отложил гитару, привстал. — Раздевайся, садись. Мать не замучила там? Она как тебя видит, сразу кормить рвётся. Иван стянул куртку (шарф — Тиллов шарф — размотал бережно, повесил отдельно), сел на край кровати, оставив между ними приличное расстояние, которое тут же начало жечь. В маленькой комнате они оказались куда ближе, чем в столовой или на скамейке — здесь некуда было деться друг от друга, стены сдвигали их, и оба это чувствовали, и оба делали вид, что нет. Иван кивнул на гитару: играй. — Сейчас, — Тилл снова взял инструмент, устроил на колене, но не заиграл сразу — потренькал, подкрутил колок, потянул время. Волновался. Иван видел, что волнуется, и от этого становилось нежно: Тилл, который перед всем колледжем будет играть не робея, стеснялся сыграть ему одному, в своей комнате. — Только не ржи, если коряво. Я ещё не выучил толком. Иван не стал доставать телефон. Просто посмотрел на него — тем взглядом, который, он знал, действовал на Тилла лучше любых слов, — и чуть качнул головой: не буду. играй. И Тилл заиграл. Иван любил, как Тилл поет. Любил давно, тайно, как любил в нём всё. Но сейчас, в этой тесной комнате, вдвоём, в вечернем свете лампы, — это было другое. Тилл играл негромко, для одного слушателя, и оттого пел вполголоса, интимно, почти под нос — и Иван, слушавший его всем собой, ловил каждую ноту так жадно, будто пил. Голос у Тилла был не поставленный, чуть хрипловатый, с трещинкой, — но живой, тёплый, настоящий, полная противоположность плоскому роботу, что говорил за Ивана. И в этом была горькая, острая несправедливость, которую Иван ощутил вдруг с такой силой, что защипало глаза: вот Тилл, у которого есть голос, и какой голос, — а вот Иван, у которого нет. Один поёт — другой не может выдавить и слова. Но, странное дело, Иван не позавидовал. Слушая, как Тилл поёт ему одному в этой тёплой лампочной полутьме, он чувствовал только одно — что не отдал бы этой минуты ни за что на свете, ни за какой собственный голос. Он смотрел, как Тилл поёт — прикрыв глаза, покачиваясь чуть в такт, забыв в музыке своё смущение — и думал, что запомнит этот вечер навсегда. Лампа, гитара, тесная тёплая комната, запах пирога из-за двери, и Тилл, поющий ему одному, не зная, что каждую свою песню поёт человеку, который любит его до потери себя. Последняя нота растаяла и Тилл поднял глаза — чуть смущённый, ждущий приговора. — Ну? Как? Годится для концерта? Честно скажи, не жалей. Иван не потянулся к телефону. Слов было мало, слова были не для этого. Он просто смотрел на Тилла, и на лице у него, наверное, было написано всё, потому что Тилл вдруг покраснел и отвёл взгляд. — Чего ты так смотришь, — пробормотал он. Иван взял его свободную руку — ту, что не лежала на грифе — развернул ладонью вверх. И написал, медленно, вкладывая всё: ты прекрасно поёшь. я бы слушал тебя всю жизнь. Тилл прочёл кожей, замер и покраснел ещё гуще — до самых ушей, до шеи, — и не нашёлся, что ответить, только сглотнул. «Всю жизнь» повисло между ними, огромное, нечаянно сказанное — Иван и сам испугался, что написал так много, но было поздно, буквы уже впитались в кожу, их не сотрёшь. — Дурак, — сказал Тилл тихо, без злости, тем голосом, которым говорил самое важное. — Опять ты… Он не договорил. Отложил гитару — осторожно, прислонил к кровати — чтобы освободить руки, и это движение, это отставленное в сторону единственное, что их разделяло, отдалось у Ивана где-то под рёбрами. У тебя пластырь отклеился, — сказал Натт — то есть написал бы, но взгляд его уже был прикован к брови Тилла, к криво налепленному, отходящему с краю пластырю, под которым виднелась подсохшая ссадина. Он потянулся, тронул край пальцем. Тилл дёрнулся было, потом застыл под его рукой. — А, это. Забей. Само заживёт. Иван нахмурился. Помотал головой — не забей — и огляделся. На столе, среди железок, он знал, у Тилла всегда валялась аптечка — вечно облупленная жестяная коробка, ещё с детства, куда Ио складывала пластыри, зелёнку, вату. Иван встал, нашёл её, открыл. И вернулся, сел ближе — уже совсем близко, вплотную, колено к колену — развернулся к Тиллу лицом. Показал жестом: дай. я сам. — Да я могу и… — начал Тилл, но Иван уже поднял руку к его лицу, и Тилл умолк. Иван снял старый пластырь — осторожно, придерживая кожу, чтобы не дёрнуть. Смочил вату, тронул ссадину — Тилл поморщился, зашипел, но не отстранился. И Иван, обрабатывая ранку, вдруг ясно, отчётливо вспомнил — не картинкой даже, а всем телом — тот двор у гаражей, десять лет назад. Тот первый пластырь, который он, восьмилетний, неумело клеил такому же восьмилетнему Тиллу с рассечённой бровью. Как замер тогда Тилл под его пальцами. Как всё началось — с крови, с драки, с пластыря. Десять лет. Десять лет он клеит этому человеку ссадины, десять лет Тилл лезет в драки, а Иван латает — и вот они опять, только теперь взрослые, только теперь в тесной комнате вдвоём, и то, что копилось все эти десять лет, звенит в воздухе так, что нечем дышать. Он приложил свежую вату. Наклонился ближе, чтобы приладить новый пластырь, — совсем близко, лицо к лицу, дыхание к дыханию. Его пальцы разглаживали пластырь на брови Тилла, бережно, медленно, дольше, чем нужно было. И он чувствовал на своих губах дыхание Тилла — частое, неровное. И поднял глаза от брови — к глазам. Тилл смотрел на него. В упор. С такого близкого расстояния, что всё расплывалось. И в его глазах было то же, что, Иван знал, было сейчас в его собственных, — то самое, безымянное, копившееся неделями, десятилетием, вот-вот готовое прорвать плотину. Они замерли. Оба. На вдохе. Пальцы Ивана всё ещё лежали на брови Тилла. Между губами было меньше ладони. И на этот раз никто не пронёсся мимо. Не было ни малолеток, ни зонтов, ни автобусов. Была только тесная тёплая комната, лампа, запах зелёнки и пирога, и двое, застывшие в полувздохе друг от друга. Тилл потянулся первым. Медленно, несмело — будто боясь, что Иван отшатнётся, что это ошибка, — он подался вперёд и коснулся губами губ Ивана. Осторожно. Едва-едва. Как пробуют что-то, во что не верят, что боятся спугнуть. Одно касание, лёгкое, дрожащее, — и Тилл чуть отстранился, на волосок, заглянул Ивану в глаза: можно? так можно? И Иван, у которого внутри всё обрушилось и взлетело разом, у которого десять лет прорвались одной секундой — ответил единственным доступным ему способом. Не отшатнулся. Подался навстречу. Поймал ладонью затылок Тилла, зарылся пальцами в серебристые волосы — и поцеловал в ответ, отдал этот поцелуй обратно, сказал им всё, чего не мог сказать словами. И вот тогда Тилл понял. Понял, что можно, что не ошибка, что Иван — тоже, всё это время тоже — и осторожность слетела с него разом. Второй поцелуй был уже не робким. Он был жадным, отчаянным, догоняющим — будто Тилл вымещал в нём все те разы, когда не решился, все почти-случившиеся моменты, весь этот шарф под фонарём, темнота в примерочной и переплетённые в темноте пальцы. Он подался вперёд, всем телом, тесня Ивана, и Натт почувствовал спиной край письменного стола — Тилл, не отрываясь от его губ, теснил его назад, пока Иван не упёрся в стол, и тогда Тилл — руки на талии Ивана — приподнял, усадил его на стол, шагнул между колен, ближе, ещё ближе, и целовал, целовал, будто наконец дорвался до того, чего хотел так мучительно долго. Иван держался за него — за плечи, за шею, за волосы, — отвечал на каждый поцелуй, и в голове не было ни одной мысли, только звенящее, оглушительное наконец, наконец, наконец. Стол врезался в спину, железки на нём звякнули, что-то упало, — никто не заметил. Тилл целовал его коротко, дышал ему в губы «Иван, Иван», как заклинание, как не мог раньше, и Иван ловил это своё имя в чужом рту, слышал его — слышал, как Тилл выдыхает его имя между поцелуями — и это было лучшее, что он слышал в жизни, лучше любой музыки. Стук в дверь оглушил их, как выстрел. — Мальчики! Ужин! — раздался за дверью бодрый голос Ио, и — Иван похолодел — ручка двери повернулась. Они отпрянули друг от друга так, что Иван едва не свалился со стола. Тилл отскочил на шаг, провёл рукой по лицу, по губам, лихорадочно приглаживая волосы, — и дверь открылась, и вошла Ио — и, слава Богу, вошла на секунду позже, чем нужно было бы, чтобы застать — в комнату, где двое парней стояли красные, растрёпанные, тяжело дышащие, но всё-таки на приличном расстоянии друг от друга — и, кажется, ничего не заподозрила, а если и заподозрила, то виду не подала. — Ну что вы тут, уснули за своей музыкой? — сказала она весело, ничего не замечая — или делая вид. — Третий раз зову. Пирог стынет. Марш руки мыть и за стол. Иван, красный как рак, воспользовался её присутствием как спасением, сполз со стола — Господи, как только ноги держат — кивнул, показал, что идёт мыть руки, и первым выскользнул из комнаты следом за Ио, не оглядываясь на Тилла. Потому что оглянуться сейчас значило бы выдать себя с головой. Сердце колотилось где-то в горле. Губы горели. Он шёл за Ио по коридору, слушал её щебет про пирог, и не понимал ни слова, потому что внутри у него всё пело, кричало, звенело. Тилл задержался в комнате — Иван слышал, что тот не идёт следом сразу — и понимал, почему: тому нужна была минута. Прийти в себя. Согнать краску. Отдышаться. Иван его понимал как себя — потому что и ему самому нужна была бы такая минута, если бы не Ио, утащившая его к раковине.

***

Ужин был мучением и счастьем одновременно. Они сидели за столом втроём — Иван, Тилл и Ио, — и ели пирог, и Натт не чувствовал вкуса, хотя пирог наверняка был прекрасен. Они с Тиллом были красные оба, оба избегали смотреть друг на друга, а когда всё же случайно встречались глазами — вспыхивали ещё гуще и утыкались в тарелки. Хорошо, что была Ио. Ио говорила за всех — рассказывала что-то про соседку, про работу (она преподавала рисование в детской студии), про то, что скоро холода и надо утеплять окна — говорила легко, не требуя участия, привыкшая, что Иван молчит, а Тилл сегодня отчего-то тоже неразговорчив. На фоне бубнил телевизор — старенький, в углу кухни, вечно включённый — и его бормотание заполняло паузы, не давая тишине стать заметной, стать выдающей. Тилл что-то отвечал матери — невпопад, коротко. Иван кивал, улыбался, показывал большой палец, когда Ио спрашивала, вкусно ли. И под столом — Иван почувствовал это внезапно, вздрогнул — нога Миста нашла его ногу. Не случайно. Прижалась. И осталась. Тилл, глядя в тарелку, отвечая матери что-то про окна, — под столом прижимался ногой к его ноге, тайно, только для них двоих, и это тайное прикосновение говорило больше, чем сказали бы любые слова: это только начало. Иван прижал ногу в ответ. И так они и просидели весь ужин — красные, молчаливые, ошалевшие, — соприкасаясь под столом ногами, пока Ио щебетала и телевизор бормотал, и никто, кроме них двоих, не знал, что всего десять минут назад в соседней комнате обрушилось и началось заново всё.

***

Домой Иван уехал поздно. Прощались в прихожей — при Ио, конечно, так что ничего нельзя было, ни слова, ни касания сверх обычного. Ио тискала Ивана на прощание, совала ему с собой кусок пирога в фольге, велела не пропадать, приходить чаще, есть больше. Тилл стоял рядом, руки в карманах, и смотрел на Ивана так, что у того подгибались колени — смотрел всё тем же новым взглядом, только теперь в нём не было уже никакой неуверенности, а было тёплое, сообщническое, сияющее: у нас теперь есть тайна. — Я провожу до остановки, — сказал Тилл. — Мам, я быстро. И они вышли вдвоём в холодную октябрьскую ночь, и едва за ними закрылась дверь, едва они отошли от освещённых окон в темноту улицы, Тилл поймал его руку. Не для того, чтобы писать. Просто взял, переплёл пальцы, крепко, как держатся те, кто уже не притворяется, что они друзья. Они шли к остановке молча, держась за руки в темноте, и Иван не мог, хоть убей, перестать улыбаться, и чувствовал по руке Тилла, по тому, как тот сжимал его пальцы, что Тилл улыбается тоже. У остановки, в тени, где не было фонарей и никто не видел, Тилл притянул его за руку и поцеловал ещё раз — коротко, но уже без всякого страха, привычно почти, будто имел на это право — и Иван, отвечая, подумал, что вот, кажется, началась какая-то новая, немыслимая жизнь, где ему можно целовать Тилла в темноте у остановки, и что это, наверное, самое большое счастье, какое с ним случалось. — Напиши, как доедешь, — сказал Тилл, отстранившись. И, поймав напоследок Иванову ладонь, сам, неловко, вывел на ней — коряво, непривычной рукой — звезду. Свою первую звезду Ивану. — Это… ну. Ты понял. Взбодрись. В смысле — доброй ночи. В смысле… — он смутился, махнул рукой. — Езжай уже. А то я тут всю ночь мямлить буду. Иван сжал кулак, поймав нарисованную звезду. И, не удержавшись, притянул Тилла к себе и поцеловал сам, в последний раз за этот вечер, коротко и крепко, вложив в это всё «спасибо», «наконец» и «я люблю тебя», которых не мог сказать. А потом сел в подошедший автобус и всю дорогу домой ехал, прижимая к груди пирог Ио и глядя в тёмное окно на проплывающий город. На правой его ладони горела кривая, неумелая, самая прекрасная на свете звезда, нарисованная Тиллом.