Лебяжье

Я отдохнул за весь холод, испытанный в моей жизни.

А.И. Герцен

      Дело шло к вечеру. Михаил Павлович Кречетов инспектировал в оранжерее, хорошо ли приживается редкая бугенвиллея, и вполуха слушал доклад садовника Тараса о том, когда стоит ждать завязей на апельсинном дереве. День ото дня становилось светлее, и бугенвиллея, очевидно чувствуя это, решила оправдать вложенные в нее труды. Кречетов чувствовал удовлетворение от того, что черенок не пропал, что деньги не были потрачены зря. Оранжерея была его гордостью, как у некоторых помещиков бывает конюшня или псарня, но как владелец разумный, он старался не превращать предмет гордости в предмет страсти, ведущей к расточительству.       Вошел слуга, помялся, не желая отвлекать барина, и доложил, что приехал учитель.       — Учитель? — рассеянно спросил Михаил Павлович.       — Из Петербурга-с привезли.       — По рекомендации его превосходительства… — вспомнил Кречетов. — Позови в кабинет. И комнату пусть ему приготовят.       Михаил Павлович провел еще раз пальцами по веточке, которой сейчас был будущий ствол бугенвиллеи, сбросил остатки задумчивости и удовлетворенно хмыкнул.       — Ананасную оранжерею завтра посмотрю, — сказал Кречетов Тарасу.       — Как прикажете, батюшка, — ответил Тарас и прибавил, — там, кроме ананасов, и клубника с виноградом подходят. К Пасхе поспеют. Кречетов довольно кивнул и, плотно притворив дверь оранжереи, вышел в холодные сени, еще пахнущие свежей древесиной. Он ожидал учителя уже несколько недель, но сейчас не торопился с ним встретиться. Подождет. Кречетову не хотелось видеть новое лицо, примериваться к нему, следить, подходит ли он своему месту. Он вздохнул и прислушался: в доме, казалось, все погрузилось в послеобеденную дрему. Даже из людской не доносилось разговора. Лохматый Волчок поднялся с полосатого половика и пошел за Кречетовым, норовя облизать ему руку.       В кабинете молодой человек лет двадцати пяти-шести, бледный, немного лохматый, в довольно узком, бывшем когда-то черным сюртуке, разглядывал акварель с видом крепости Свеаборг. Кречетов не удержался от вздоха: теперь, когда изображенная сослуживцем крепость была разбомблена англичанами, он чувствовал к ней какое-то подобие родственной жалости.       — Здравствуйте, сударь мой! — сказал Михаил Павлович, немного растягивая гласные и стараясь показаться барином, и указал на стул. — Прошу!       Он внимательно смотрел на учителя, и от него не скрылось нервное движение, которым тот сжал носовой платок.       — Ваше превосходительство… — пробормотал учитель и сел на самый край стула.       Кречетов, вышедший в отставку капитаном первого ранга, что соответствовало полковнику, на "превосходительство", конечно, не тянул, и поэтому, видя замешательство учителя, постарался смягчить свой взгляд (напрасно: молодой человек не поднимал глаз) и приступил к делу:       — У меня племянник. Шестнадцати лет. Сирота. Хочу его определить в военное училище. Бог знает, чему он был учен и был ли, гувернер его был отослан... так что… Позвольте, а как вас зовут?       — Александром Львовичем, — ответил молодой человек, на секунду посмотрел в глаза, внимательно и твердо, потом покраснел и прибавил, — Полунов… — Шумно вздохнул и завершил. — Я кандидат Петербургского университета.       Видя, что кандидат совсем смешался, Кречетов стал бодро его экзаменовать:       — По медицинской части?       В Петербургском университете, единственном из всех в империи, не было медицинского факультета, и Полунов улыбнулся немного иронически, заинтересовавшись, что в нем могло бы выдать полковнику медика.       — По физико-математической.       — По-латыни знаете? — деловито осведомился Кречетов и скосив глаза, разглядел прохудившиеся ботинки учителя.       Полунов в свою очередь потихоньку рассматривал полковника. Кречетов говорил и вел себя как старый барин, что совершенно не вязалось с его моложавым лицом, густыми медовыми кудрями без проседи, стройной фигурой и походкой, не потерявшей легкости даже от небольшой хромоты. Что-то было в его облике лихое, гусарское: не то тонкие золотистые усы, чуть загибающиеся кверху, не то узкие брюки со штрипками, как у кавалеристов.       — Знаю-с.       — А языки?       — По-французски и по-немецки читаю и пишу…       Полковник на мгновение нахмурился, но видя робость учителя, великодушно отпустил его:       — Вы устали с дороги и намерзлись. Отдохните, осмотритесь и спускайтесь к чаю. Степан! — позвал Михаил Павлович. — Проводи господина учителя.       Учитель хотел что-то сказать, но вскочил со стула, не слишком ловко поклонился, не глядя на полковника, и вышел за Степаном. На лестнице послышался топот легких ног, наверху хлопнула дверь, но Александр Львович никого не увидел.       В комнате он первым делом приложил ладони к боку гудящей голландской печи. Ее затопили совсем недавно, и в комнате было еще морозно. Пришел истопник и принес вязанку дров, небрежно бросив ее на пол, древесная труха разлетелась по комнате. Полунов чувствовал неприятный озноб и головную боль, пальцы болели и никак не хотели согреваться. От Петербурга до Острова он ехал в почтовом дилижансе, истратив на это три дня и пятнадцать рублей. Но в Острове на почтовой станции его ждал кучер Кречетова, и санный путь до деревни был короток. Однако же дорогой от станции, несмотря на медвежью полость, его растрясло и продуло сырым февральским ветром. Он разулся, снял промокшие чулки. Подумал, что надо бы, наверное, переодеться к чаю, но не придумал, как лучше, и лишь наскоро обтерся водой из рукомойника и переменил рубашку. Достав из саквояжа книги, он разложил их на столе. Затем, подумав, переставил на полку, оставив только записные книжки. Горничная принесла перину и стала взбивать подушки. Полунов подумал, что надо попросить свечей: снежные поля за окном становились все синее, скоро должно было стемнеть. Он то и дело потирал влажные ладони и, замечая этот жест, с досадой одергивал себя и возвращался к размышлению о мелочах: нет ли тут клопов, разумен будет ученик или глуп, удастся ли громадному дворовому коту за окном поймать синицу.       Наконец пришел человек и позвал его к чаю. В диванной Александр Львович первым делом заметил даму в платье такого коричневого оттенка, который очень подходил к ее волосам, и со множеством колец на красивых полных руках. Дама была немолода, но еще хороша собой, ее строгое и неподвижное лицо придавало атмосфере какой-то напряженной торжественности. "Как на похоронах", — подумал Полунов. Разумеется, он видел дам до этого момента — на гулянии и в театре, бывал представлен супругам, матерям и сестрам своих товарищей, но сейчас при виде этого сфинкса в женском обличии он оробел до крайности и замер, не зная, что предпринять.       — Maman, рекомендую Александра Львовича, — сказал полковник, неожиданно возникнув в темном дверном проеме, опираясь на трость. — Нового ментора Вани. Учитель поклонился и твердо решил не начинать никакого разговора, пока к нему не обратятся.       — Очень хорошо, — сказала дама несколько в нос. — Ване необходимо сделаться кавалергардом, как его дед.       Александр Львович машинально кивнул, не зная, можно ли ему сесть и куда. Он запоздало сообразил, что дама в коричневом — Марья Дмитриевна — вовсе не супруга, а мать полковника.       — Преждевременно говорить об этом сейчас, — с видимым напряжением проговорил полковник.       Очевидно, что подобный разговор возникал между его участниками не впервые, и обе стороны стояли на своем и были недовольны друг другом. Разговора не завязалось. Александр Львович изучал скатерть, изображающую очень подробно Псковский кремль с барсами по углам.       Тут в столовой появилось новое лицо: барышня лет восемнадцати, невысокая, очаровательно зарумянившаяся и с прелестными мелкими кудряшками, похожими на пух одуванчика, вокруг лба. Было видно, что она стремится укротить свою веселость в обществе старших, но ямочки на полных щеках и чуть прищуренные, как от смеха глаза, ее выдавали. Марья Дмитриевна резко вздохнула.       Встретившись взглядом с учителем, барышня запнулась, перекинула косу за плечо и устремилась к самовару.       — Моя дочь Катя, — коротко представил полковник.       Катя проворно присела, Александр Львович хотел было поклониться, но не успел встать и только громко проволок стул по паркету. Марья Дмитриевна едва заметно поморщилась. В это время за столом появилась ещё одна дама, постарше Екатерины Михайловны, но значительно младше «maman». Полунов обратил внимание на ее длинные пальцы с ровными ногтями прямоугольной формы, а осмелившись посмотреть в лицо, удивился большому, хотя и красивому рту, и слегка косившим глазам необыкновенного серого цвета. Однако самовар, стоявший точно между ним и сероглазой дамой, мешал его любопытству. Впрочем, рассудил Александр Львович, это было и к лучшему, — и он вновь уставился в свою чашку.       — Не торопись, голубушка, ошпаришь, — заметила «maman» Екатерине Михайловне, разливавшей чай.       Полковник ободряюще улыбнулся дочери.       — А вот и ваш ученик! Запаздываешь, голубчик, — воскликнула Марья Дмитриевна и громко шикнула сыну, — Мишель, ну хоть за чаем убери газету!       — Да, maman, — рассеянно ответил полковник, не отрывая хмурого взгляда от статьи.       Марья Дмитриевна скосила глаза в газету, прочла заголовок "Подробности смерти генерал-адъютанта Корнилова" и едва слышно цокнула языком.       — Приказать сани к утренней службе? — бесстрастно спросила она.       — Спасибо, матушка! — вздохнул Кречетов и наконец отложил газету.       Марья Дмитриевна перекрестилась и прошептала про Царствие Небесное. На вновь вошедшего Полунову снова пришлось оглядываться через плечо. Молодой человек, уже не мальчик, но ещё не юноша, высокий и полноватый, уже меланхолично брал с блюда калач.       — Здравствуйте! — тихо сказал он Полунову и вежливо кивнул.       Полунов ободряюще улыбнулся ученику.       Ваня сел за стол и, дожидаясь своей чашки, внимательно и спокойно разглядывал своего учителя. У другого мальчика подобный взгляд мог бы быть непочтительным и бесцеремонным, но Ваня смотрел, хоть и неотрывно, но весьма учтиво, без необузданной живости, без затаенной неприязни, без выжидающей времени шалости, — только слегка близоруко щурил глаза.       Разговор за столом был тягостен Полунову, поддержать его не удавалось. Когда пили по третьей чашке, каждый занялся своим: Ваня незаметно кормил собаку булкой, размоченной в молоке, Марья Дмитриевна хвалила крыжовниковое варенье, сероглазая дама, оказавшаяся гувернанткой, не слишком энергично настаивала, что смородиновое лучше, а полковник развернул "Морской сборник", бывший в той кипе, которую Полунов с оказией привез с почтовой станции. Катя села под лампу с пяльцами, склонилась над работой, и лица ее не было видно. Александр Львович оказался предоставлен сам себе, он рассеянно кивал в ответ Марье Дмитриевне, убаюканный теплом и сытостью, пока Ваня, взяв со стола свечу, потихоньку не увёл его, чтобы показать комнату, которая служила классной.       — Если хотите, проэкзаменуйте меня, — предложил он, теребя манжету.       Углы комнаты было зловеще темны. Тихо потрескивал фитиль, и окна будто занавесили черным — только пламя свечи отражалось в стекле и выхватывало морозные узоры.       — Нет, Иван Федорович, пожалуй, завтра начнём, — возразил Полунов.       Ваня молчал. В полумраке он казался совсем бледным и даже больным. Огонек колебался между их лицами.       — Бабушка хочет меня в гвардию…       — А вы? — спросил Полунов.       — Не знаю… Я читать люблю… Или на конюшне...       Полунов подумал, что Ваня ещё совсем мальчик, и исполнился жалости к нему и его недавнему сиротству. Им обоим еще предстояло научиться жить в этом чужом доме, куда их швырнула случайная судьба.       — А его превосходительство? — спросил Полунов.       — Дядя? — переспросил Ваня и пожал плечами. Пламя свечи затрепетало от его вздоха.       Полунов вдруг понял, что все это время именовал полковника обращением четвёртого класса, а не шестого. Щеки его загорелись, в ушах зашумело, и он был рад, что в комнате почти темно, потому что от стыда у него даже выступили слезы. Наскоро распрощавшись с Ваней, он поспешил в свою комнату и упал на кровать, сжимая подушку и проклиная свою бестолковость. Надо же было так осрамиться! Он не хотел выходить отсюда ни к ужину, ни завтра, никогда. Он не знал, как будет смотреть в глаза полковнику, Ване и всем домашним, но вместе с тем знал наверняка, что его простят и простят охотно. На ужин он малодушно не явился, сказавшись слишком уставшим с дороги.