Лебяжье

      Полунов завтракал с Ваней, Катей и Анной Степановной — Катиной гувернанткой. Марья Дмитриевна по утрам пила кофе у себя, а Михаил Павлович уехал, едва выпив чаю, к соседу по вопросу размежевания.       — И что делать в деревне? — спросила Анна Степановна, ни к кому не обращаясь и отщипывая кусочек от пирожка с маком. — Зима ведь еще. Так холодно...       — Из-за бывшей оттепели сошел снег, — сказал Ваня. — И теперь озимые могут замерзнуть. Кроме того, надо проверить, все ли готово к посеву. Зерно, лошади, инструмент.       Катя, не поднимая глаз, улыбнулась.       — Какие серьезные познания! — несколько иронически сказала Анна Степановна.       Ваня поджал губы. Федор Андреевич Порошин, отец Вани и зять полковника и Марьи Дмитриевны, как почти всякий помещик, живя в усадьбе, никогда не покидал ее пределов, не интересовался деревнями и полями и во всем полагался на своего управляющего — и имение его было заложено в опекунский совет. После преждевременной смерти матери Вани, Варвары Павловны, Марья Дмитриевна добилась переезда внука от отца к себе, в родовое имение Кречетовых Лебяжье. Марья Дмитриевна мечтала сделать из внука кавалергарда, каковыми были ее супруг и старший сын, Сергей, — и, влекомая этой мечтой, совершенно не соотносила ее с материальным положением Кречетовых.       Михаил Павлович же, выйдя в отставку, по мере своих сил попытался поправить положение дел, доставшихся ему от отца и брата, а с приездом Вани он решил, что не лишним будет объяснить племяннику, от чего зависит его состояние. Но расписки, счета и ревизские сказки навевали на Ваню, как на любого шестнадцатилетнего юношу, смертельную скуку, в поля он тоже ездил неохотно, и Кречетову пришлось ограничиться только рассказом о делах. Ваня честно старался вникать, хотя и не очень успешно. Он и сам считал, что знать это не лишне, внутренне корил себя за равнодушие к хозяйству, и потому замечание Анны Степановны было ему неприятно.       Ваня, побуждаемый Полуновым и Катей, попытался изложить то, что сейчас занимало его: деспотизм и барщина ведут крестьян к нищете, да и безнравственно это — владеть рабами, а перевести их на оброк — значит самому будет нечем жить.       — У Михаила Павловича все имение на оброке, а на земле работают исполу, — заметила Катя, на мгновение поджала губы, будто извиняясь за свое замечание — и опустила взгляд в чашку.       "То есть, крестьяне арендуют помещичью землю за часть урожая", — перевел про себя Полунов. Ваня замолчал. Анна Степановна едва улыбнулась и переглянулась с Полуновым, который многозначительно приподнял брови.       Между завтраком и обедом были занятия. Ваня оказался учеником рассеянным и задумчивым. Все надежды его учителя были только на уменьшение объема преподавания математики в гимназиях, произошедшее несколько лет назад: иначе курс Ване было бы не сдать. Один день Ваня решал задачи с лету, едва ли не быстрее Полунова, а на другой все забывал, и приходилось повторять ему одно правило раз за разом, а Ваня не то спал, не то грезил наяву. Поначалу Полунов бесился, даже кричал, раза два или три жаловался Марье Дмитриевне. Потом требовательность его утихла, и, если сегодня не давалась математика или физика, он брал томик Жуковского или Гейне. А если Ваня смешивал все немецкие падежи, то Полунов переходил к курсу истории. Иногда ученик жаловался на головную боль или бессонницу, и Полунов, видя, что толку от него не добиться, отпускал его с богом и с обещанием хорошо поработать завтра.       Сегодня Ваня выписывал из главы "Истории государства Российского", а Александр Львович мучительно боролся со сном. Стоило Ване зевнуть раз, и Полунов, как заразившись, начинал зевать без остановки. Он ходил по комнате, нарочно скрипя половицами, иногда заглядывал в книгу, но больше смотрел в окно. Снег почти сошел с земли, и только пруд был все еще совершенно белый и нестерпимо блестел на солнце. В феврале дети и Анна Степановна еще катались по нему на коньках, но теперь лед стал слишком тонок. Скоро должен был настать тот день, в который бывает понятно, что зима безвозвратно позади, и Александр Львович очень ждал его.       Из гостиной доносилась музыка: это Катя разучивала на фортепиано какой-то прелюд. Вдруг Александр Львович заметил, что Ваня уставился куда-то под потолок и грызет перо. Он облизывал полные губы, проводил кончиком пера по нижней, потом прикусывал его и, все задумавшись, смотрел вверх, похожий на итальянские картины, изображающие женоподобного Иоанна Евангелиста. Ваня провел пером по шее вниз, передернулся от щекотки и почесал шею, оставив на ней красные следы ногтей.       — Застегнитесь, Иван Федорович! — велел Полунов, ощущая, что в натопленной комнате ему не хватает воздуха. — И галстук, что ли, повяжите.       — Зачем галстук-то? — удивился Ваня и уставился на учителя, все так же держа перо около полуоткрытого рта.       — Не дело, так... распахнувшись, — Полунов, сам не поняв, что голая шея ученика смутила его, не мог объяснить причин своего раздражения, но чувствовал, что он должен заставить Ваню прекратить так себя вести. Ваня насупился, а Александр Львович сам устыдился своего внимания к гардеробу воспитанника. В комнате было жарко, в самом деле — к чему непременно галстук?       — Александр Львович, можно я... пойду? — осторожно спросил Ваня.       Было очевидно, что учение сегодня не заладилось, и Полунов махнул рукой, внутренне удивляясь деликатности Вани. Было совершенно ясно, что он не сердится, не боится, но ему неловко от неловкости самого Полунова.       — Иди! — махнул рукой учитель.       Вместо конспекта главы из Карамзина он обнаружил в Ваниной тетрадке отлично нарисованную голову: его, Полунова, очень узнаваемый профиль над книжкой.       Раздосадовавшись, он принялся было читать роман. Деревенская скука позволила ему наконец уделить время изучению английского языка. Но и чтение не шло, Полунов был рассеян, от духоты и жара болела голова. Он спустился и хотел попросить себе чаю, но в сенях встретил незнакомую женщину в надвинутом почти на глаза платке и с большой корзиной в руках. Прежде чем она, как испуганная ящерка, юркнула в приоткрытую дверь девичей, он успел заметить ее любопытный и пытливый взгляд. Казалось даже, что ее глаза светились в полумраке. Озадаченный, он пошел в гостиную послушать игру Екатерины Михайловны, но она уже кончила играть и куда-то вышла. В гостиной осталась Анна Степановна, занятая вязанием.       — И мой ученик тоже сегодня не в настроении, — пожаловался Полунов.       — А, — сказала Анна Степановна, поднимая глаза и кивком приглашая его сесть. — К Катерине Михайловне пришла Авдотья Васильевна.       — Авдотья Васильевна? — Полунов догадался, что именно ее он встретил в сенях.       — Гостинец к Пасхе принесла, — продолжила Анна Степановна. — А вечером они пойдут к всенощной. Екатерина Михайловна ведь привыкла. Она... другого воспитания.       И Анна Степановна, понизив голос и придвинувшись ближе, с готовностью поведала ему, что по окончании корпуса Михаил Павлович, едва ли бывший тогда старше Вани, приехал ненадолго домой, а через несколько месяцев выяснилось, что одна из горничных, Дуня, прижила от него ребеночка. Дуню отправили с глаз Марьи Дмитриевны в деревню к отцу и выдали замуж. А Михаил Павлович узнал об этом только спустя годы, когда однажды вернулся в имение на вакацию. Скандал был страшный (с тихим восторгом вздыхала Анна Степановна, как будто сама была свидетельницей случившегося, и ее прекрасные глаза становились еще выразительнее). Михаил Павлович переселил уже девятилетнюю Катю в господский дом и велел воспитывать как барышню. А через несколько лет вышел в отставку и уже занялся делами сам.       — Я думал, Михаил Павлович — вдовец, — сказал Полунов и прикинул, что, по этому рассказу, Кречетову должно быть еще только лет тридцать пять.       — Нет. По крайней мере, ни о какой жене тут не слышали, — сказала Анна Степановна. Она помедлила, будто в нерешительности, и добавила. — Меня когда наняли сюда, я не хотела ехать. Ну понимаете... — Полунов торопливо кивнул. — Ну да выбора у меня не было... Я из пансионерок воспитательного дома, — объяснила она.       Полунов, заинтересовавшись, приподнял брови, не зная, стоит ли спрашивать подробнее. Он вдруг подумал, что совершенно неясно, откуда эту историю знает сама Анна Степановна и нет ли тут ее фантазии. Анна Степановна же поняла его жест по-своему и, отложив вязание, объяснила подробнее и как по писаному:       — В воспитательные дома отдают младенцев, желая избежать детоубийства или скрыть рождение. Говорят, будто из десяти выживают двое, и они-то получают образование, которое им бы позволило, по первоначальной мысли императрицы Екатерины Алексеевны, стать основанием третьего, мещанского, сословия...       — И что же, как вы здесь? — перебил Полунов, вовсе не желающий слушать ни лекций о воспитательных домах, ни биографий домочадцев.       Зная себя, он боялся сочувствия и симпатии, которые он чувствовал к бедной девушке, одинокой, лишенной родных и друзей, жившей только своим трудом. Подобные чувства уже выходили ему боком.       — А ничего, — бойко продолжила она. — За все годы ни слова, ни взгляда лишнего. Даже странно как-то. Иногда думаю, а может, любит он до сих пор ее, Авдотью Васильевну?       — Любил бы, в деревне не оставил бы, — заметил Полунов, чувствуя неловкость и желание прекратить этот разговор. Он не мог понять, говорила ли Анна Степановна все это ему просто из словоохотливости или со значением, намекая на собственное одиночество и девичью честь.       — Так ведь муж у нее, — многозначительно сказала Анна Степановна, как будто говоря: "Ну, вы меня понимаете".       Полунов только хмыкнул, гоня мысль о том, как деревенский мужицкий быт должен отличаться от того, к чему привыкла в барском доме горничная. Он встал с кресла, извинился и вышел. На лестнице его встретил Ваня и, говоря о каком-то срочном деле, потащил к себе в комнату в мезонин.       — Вы ей не верьте, Анне, — заявил он с порога.       — Подслушивали? — догадался Полунов, устраиваясь на плетеном стуле.       — Ну...       — А почему не верить? — Полунов начинал чувствовать любопытство.       — А она Катю не любит, ну, то есть любит по-своему, но считает, что она не настоящая барышня. Она говорит, что "c'est charment" Катя говорит как "здесь обман". А сама, Анна то есть, хотела бы, чтобы дядя ее полюбил, только он и не смотрит на нее. Поэтому Анна подлизывается к бабушке. Бабушка Катю тоже не любит.       — Подожди, подожди. Я запутался. А Марья Дмитриевна при чем?       — Анны Степановны тогда не было, а я был и видел. Мы с мамой приехали сюда, чтобы повидать дядю, он тогда вернулся и болел, но мы его уже видели. Мы и без него с мамой часто бывали у бабушки. А в тот раз Катя тут уже была. Мы с ней играли, я ей показывал какую-то книжку. Не помню, может, она и читать-то тогда не умела... Ну и вот. Мама, дядя и бабушка о чем-то говорили, и вдруг дядя как закричит, она, мол, дочь моя и наследница, так что будьте любезны... ну и прочее, мой гувернер велел нам с Катей уши зажать. Мама тогда меня схватила, и мы уехали, она много плохого говорила про дядю и Катю, и больше мы не приезжали, только бабушка к нам.       — Они не помирились? — спросил Полунов.       — Дядя приезжал, когда мама уже сильно болела, но нет, и тогда они тоже кричали, — покачал головой Ваня.       — Ну а ты? — поинтересовался Полунов.       — А что я?       — Ты ведь ладишь с Екатериной Михайловной, — заметил Полунов.       — Катя мне нравится, — просто ответил Ваня.       Он пожевал губу и добавил:       — Бабушка и мама ведь хотели, чтобы я наследовал дяде, а тут Катя.       Было видно, что Ваня ни с кем об этом не говорил, но высказаться ему хотелось.       — И тебе не обидно?       — Можно испросить разрешение архиерея и пожениться нам с ней, — улыбнулся Ваня, и эта улыбка была у него в точности такая же, как у Кати.       Полунов тоже улыбнулся, но подумал, что троюродные брат с сестрой, может быть, и получили бы разрешение, но двоюродные, да еще и на первый брак — нет.       — Катя Михаилу Павловичу не дочь, а воспитанница, — прибавил Ваня будто в ответ на его мысли.       — Я думаю, такой вопрос следует предоставить решить сердцу, а не бумагам о наследстве, — мягко сказал Полунов, надеясь, что идеи Марьи Дмитриевны еще не дали глубоких корней в уме Вани.       За обедом все собрались в столовой. Обеды обычно проходили чинно и скучно. Лакей Степан, старый и степенный, трогательно старался обносить вином гувернантку и учителя, вызывая их смешки и переглядывания. Полковник был недоволен, но не позволял себе делать замечания слугам и домочадцам. Марья Дмитриевна, казалось, ничего не замечала. Накануне посылали в лавку в Остров, и сейчас привезли портретики будущего императора Александра. Марья Дмитриевна взяла один для своего кабинета и долго рассматривала.       — Какой хорошенький, — сказала она наконец.       Никто ей не возразил, но Екатерина Михайловна подумала, что у него слишком толстый подбородок; Анна Степановна отметила про себя глубокие залысины; Кречетов опытным взглядом заметил, что для портрета цесаревич позировал в корсете, чтобы придать талии большую стройность; Ваня с восторгом рассматривал ордена, ленты, аксельбанты и эполеты; а Полунов только раз взглянул для вежливости и принялся за суп.       — Как же так? — спрашивала Марья Дмитриевна, задумавшись. — Как же мы теперь без него? — она имела в виду умершего в прошлом месяце императора Николая Павловича.       Кречетов подумал о сданной русскими войсками Евпатории, о скоропостижной после этого смерти императора, о том, наконец, что Александр Николаевич — его ровесник.       — Ничего, матушка, — мягко сказал он. — Как-нибудь. Все наладится.       Что именно он имел в виду, понять было невозможно, но Марья Дмитриевна приложила платочек к глазам и благодарно посмотрела на сына.       Дожидаясь разрешения встать из-за стола, Ваня в задумчивости начал было грызть ноготь, но увидев знак, поданный ему Полуновым, стал обкусывать нижнюю губу. Когда губа Вани стала совершенно красной, а платочек Марьи Дмитриевны — совершенно измятым, — семейство разошлось до вечернего чая.       После обеда дом замирал: всех одолевал спокойный сытый сон. Полунов, внутренне презирая такой барский образ жизни, однако же тоже был подвержен послеобеденной дреме, особенно приятной благодаря отличной перине в его комнате и полной тишине во всей усадьбе в это время дня. Праздность и обилие времени были новы для него. Первый месяц он мучился безделием, по потом все пошло на лад. Он с жадностью набросился на библиотеку, возобновил свою работу над материалами к предполагаемой диссертации, регулярно писал петербургским знакомым и матери. Запечатав письма, которые он писал сегодня после обеда, он хотел спросить Ваню, помнит ли он о немецком сочинении, которое задолжал уже четыре занятия. Однако Вани в его комнате не оказалось.       Полунов пошел в классную комнату, затем спустился в библиотеку и в гостиную, но ученика нигде не нашел. Он прошел сени, переступил через храпящего чуть не на пороге мужика в армяке и приоткрыл дверь девичей. Дверь заскрипела, звонкий голос ойкнул, что-то упало, и Полунов увидел раскрасневшихся Ваню и горничную девушку, поправляющих свою одежду. В ушах у Полунова зашумело.       — Иван Федорович, позвольте вас! — резким и неестественно высоким голосом сказал он, повернулся спиной и вышел.       Ванины шаги раздавались за спиной, а Полунов не знал, что ему сказать. Он два раза на секунду сильно зажмуривал глаза, пытаясь привести себя в чувство. Поднявшись в мезонин, он уже понимал, что выговором или наказанием он ничего не добьется — Ваня был слишком любим семьей, чтобы воспринимать увещевания всерьез. Однако история Кати, появившейся от такой же связи барчука с горничной, не позволяла Полунову закрыть глаза на поведение Вани.       Он запер дверь своей комнаты и, пройдя пару раз из стороны в сторону, начал:       — Не в моих правилах, Иван Федорович, читать нотации. Мое дело — учить вас наукам, а не морали, — он посмотрел на ученика, однако Ваня избегал его взгляда, и Полунов продолжил. — Тем не менее, если требуется моя оценка, то я считаю ваше поведение порочащим вас как дворянина и как мужчину...       Ваня покрылся красными пятнами и пыхтел, упорно глядя в угол, а не на учителя. Полунов вздохнул. Они оба предпочли бы не вести подобного разговора.       — Также вы знаете, — продолжал Полунов, — что не в моих привычках докладывать Михаилу Павловичу или Марье Дмитриевне. Ваши секреты были в безопасности, если я о них узнавал. Но сейчас, возможно, ваши родственники подберут необходимые слова, которых не могу найти я, или сочтут возможным сказать что-то, о чем я говорить не в праве.       Ваня наконец посмотрел на Полунова и спросил:       — Вы... расскажете им? — он выглядел настолько расстроенным, что у Полунова появилось сомнение — а не игра ли это? не попытка ли разжалобить?       — Боюсь, это необходимо, — сказал Полунов. — Я не могу смолчать о таком. Извините меня. Идите.       Ваня бросился вон, хлопнул дверью и следом — еще раз, закрываясь в своей комнате. Полунов слышал, как скрипнула его кровать за стеной, когда Ваня бросился на нее. Но как ни прислушивался Полунов, ничего больше он не услышал. Он умылся, посмотрел в зеркало, кивнул сам себе и отправился к Кречетову.       К чаю Ваня не вышел. Катя ушла в деревню, Марья Дмитриевна поджимала губы и бросала недовольные взгляды то на Анну Степановну, то на Кречетова, не отрывавшегося от газеты. Молчание было тягостным, и Полунов, съев три пирожка с луком и яйцами, ушел к себе. Он был раздосадован, не хотел никого видеть и желал бы уехать из Лебяжьего как можно скорее. Понимая, что его работа при Ване не будет долгой, он хотел скопить как можно большую сумму, чтобы покончить, хотя бы на время, с тягостной бедностью, чтобы его мать тоже пила по утрам настоящий, не спитой, чай или даже кофе с деревенским, неразбавленным молоком и маковыми пирожками.