Лебяжье

      Из коридора Полунов услышал громкие голоса. Утром в Лебяжье приехали гости — двое военных весьма почтенного вида — и расположились в кабинете Кречетова с ним и Марьей Дмитриевной, однако не закрыли второй двери, которая вела в комнаты полковника, поэтому из коридора было все достаточно слышно. Не имея привычки подслушивать, Полунов прошел было мимо, но остановился, услышав имя Вани.       — Что тебе, Мишель, за охота, — уже значительно тише говорил один из гостей, — делать из него писаря? Поручи мне это дело, я его запишу в кирасиры, в офицеры его выведем. Это главное, потом своим чередом и пойдет, как мы все. Ты говоришь, у него способность, но разве в военную идут одни дураки?       — Этот разговор мы ведем давно, и это все только разговор, — сказала Марья Дмитриевна. — Поздно записывать Ивана в кирасиры, надо было, когда ему было тринадцать. А теперь надо сделать так, чтобы он служил в кавалергардах. Умоляю, Мишель, позволь, я напишу княгине Апраксиной, замолвлю словечко за Ваню. Каков он в седле-то? Ты видел?       — Не смотрел, — с раздражением говорил Кречетов. — А если бы и смотрел, что я в этом понимаю?       — Ну что ты, что ты, — примирительно, но недовольным тоном сказала Марья Дмитриевна.       Скрипнуло кресло.       — Штатской службой, университетом вы ни вашему молодому человеку не сделаете добра, ни пользы для общества, — произнес гость, молчавший до этого. — Вот если бы после этого его в миссию в каком-нибудь теплом крае, но так это еще обделать хорошенько надо. Или попробовать?       — Как вы, maman, не понимаете, что гвардия слишком дорога, наши доходы не позволяют этого? — раздраженно сказал Кречетов.       — Твоим отцу и брату позволяли, — возразила Марья Дмитриевна. — Можно было бы, кажется, и рощицу за Лосиным оврагом продать, ради такого дела.       — Они разорили нас! — повысил голос Кречетов. — И вы, maman, хотите, чтобы вашим внукам вообще ничего не осталось?       — Я такого тону не потерплю, — чуть дрожащим голосом заявила Марья Дмитриевна. — Ты забываешь, кому ты обязан этим наследством.       — Брат Сергей Павлович хорошо сделал, что застрелился, — Кречетов говорил громко и зло. — Или вы забыли, как он проиграл "кусок", который вы ему "выбросили"? А домик-то на Мясницкой совсем новый был! Вышел бы брат в наследство, он бы и Лебяжье, пожалуй, заложил в опеку, были бы вы, матушка, не барыней, а приживалкой у кого-нибудь. А так — любимый сын, всех спас, трагически погиб...       — Мишель, Мишель... — послышались голоса гостей, но полковник уже не слышал и горячился:       — Мне следовало бы поступить так же умно, и замерзнуть в Карском море. Небось тоже был бы любим вами. Трагически погиб в цвете юности! Покоритель Арктики!..       Полунов понял, что стоит у двери, занеся руку, но так и не дотронувшись до ручки. Он оглянулся. Никто его не видел. На цыпочках он вышел в залу, а из нее — на балкон. День был прохладный и ветренный, по небу быстро плыли маленькие синеватые тучи, грозившие короткими дождями, временами выглядывало солнце и пятнами освещало поля, лес и деревеньку за прудом. В кустах звонко пела птица. Екатерина Михайловна недавно учила его отличать голос соловья от голоса зорянки, но Полунов пока что не преуспел в этом.       Через час полковник потребовал учителя к себе. "Уволит", — с тоской подумал Полунов и пожалел, что только на прошлой неделе по случаю купил в Пскове несколько новых рубашек, окончательно отказавшись от манишек. Лучше было бы отказаться от этой траты. Кречетов был раздражен. Он ходил по кабинету, сильнее обычного налегая на трость, и, похоже, таким образом успокаивался. На Полунова он едва взглянул, бросив ему:       — Собирайтесь. Проедемся верхом.       — Но я в седле-то сижу, как мешок соломы, — опешил Полунов.       — Я моряк, и сижу в нем в таком случае, как канатная бухта. Лошадь вам уже готовят, — раздраженно сказал Кречетов.       Полунов подумал, что моряк не моряк, а все-таки барчук, проведший детство в деревне, должен уметь держаться на лошади, — но спорить не стал, поклонился и вышел.       Он подошел к конюшне как раз в ту минуту, когда оттуда выводили оседланных лошадей.       — Посторонитесь, барин! — сказал конюх, и Полунов прижался спиной к плетню.       Гнедой конь наступил ему на ногу и хорошенько вдавил ее во влажную глинистую землю. Полунов обомлел. Пока он, не шевелясь, пытался понять, раздроблена его стопа или нет, конь флегматично наступил на ту же ногу и задним копытом. Полунов вышел из оцепенения. Нога горела огнем, однако резкой боли не было, и он решил не упоминать о происшествии.       — Ваш, Александр Львович, вон тот, Ворон, — сказал Кречетов, подходя ближе и поглаживая гнедого по шее. — Он ленивый и послушный.       — Конь почтенный, спокойный, сам об вас позаботится, — заверил конюх, подводя Полунову второго коня, черного.       Полунов робел перед лошадьми и внимательно смотрел, как будет действовать Кречетов, уже надевающий замшевые перчатки. Конюх придержал стремя, полковник встал в него здоровой ногой и через секунду был в седле. Полунов сжал кулаки, чуть не вонзив ногти в ладони и чувствуя отчаяние от невозможности повторить подобный пируэт.       — Яков, давай-ка с колоды! — скомандовал Кречетов, указывая на конюшню.       Конюх подвел вороного к стене, около которой стояла большая деревянная колода. Полунов, сгорая от стыда, взобрался на нее, а потом, перевалившись животом через седло, — на коня. Трое дворовых ребятишек, смеясь, смотрели на неуклюжего учителя. Оборотясь и убедившись, что все в порядке, Кречетов длинно свистнул и позвал:       — Волчок! Иди сюда! — и с крыльца тут же сорвалась и со всех ног бросилась к нему черно-белая мохнатая собака. Ехали шагом, Ворон без понуканий следовал за своим товарищем, отдавленная нога почти перестала гореть, и Полунов немного успокоился, внимательно, однако, следя за тем, чтобы не опускать и не натягивать повод.       В деревне Кречетов спросил старосту и, переговорив с ним, отправился на поля. Полунов с интересом смотрел и на крестьян, и на их хозяйство. Вид деревни понравился ему: только один или два дома казались ветхими и требовавшими ремонта, а остальные стояли ровно и были крыты свежей соломой или даже тесом. Босоногие румяные дети играли прямо на улице и, пока Кречетов был занят, гладили барскую собаку. Девочка с бирюзовой лентой в светлой косе гнала уток к пруду. Осмотрев поля и, по-видимому, оставшись доволен, Кречетов повернул к лесу.       — Я хотел попросить вас помочь мне с расчетами по хозяйству, — сказал Кречетов, когда они поравнялись.       — Но я ничего в этом не понимаю, — возразил Полунов.       — Вы умеете считать, — ответил, усмехнувшись, Кречетов. — Я тоже начинал с этого же. Я не хочу вас заставлять, но понимаю... нет-нет, не возражайте. Словом, я вам покажу, попробуете, а если будет невмоготу, скажете, что ничего не поняли.       — Хорошо, я согласен, — улыбнулся Полунов.       — Вы ведь никогда не спорите, не так ли? — спросил Кречетов. — Если что-то не по вам, вы предпочтёте молчаливо избегать этого.       — Вы слишком хорошо меня узнали, Михаил Павлович. — Не удержавшись, Полунов иронически добавил, — Какая страшная проницательность.       — Издержки профессии, — веселым голосом ответил Кречетов. — Офицер обязан понимать своих матросов. Капитан — и матросов, и офицеров. Каждого по отдельности и всех их в хитросплетениях их взаимодействий.       — Вы не хотите вернуться к службе? — осторожно спросил Полунов.       Кречетов, как ни посмотри, не казался ему в деревне на своем месте.       — Я... Думаю об этом, — признался Кречетов. — Причина, из-за которой я вышел в отставку, почти не беспокоит меня. Надо пристроить Ваню и Катю, и тогда...       — Вы были ранены? — догадался Полунов.       — Да.       Разговор оборвался, и никто не спешил его возобновить.       Весна еще несмело вступала в свои права: свежая зелень была муарово-полупрозрачной, сквозь свежую траву отчетливо виднелась мертвая, прошлогодняя. Ближе к озеру, в низине, лес был полон луж и ручьев, покрытых ковром желтых цветов с пятью круглыми лепестками. Вода подошла ближе, затопив часть берега, прямо в воде стояла каменная садовая скамья, поставленная тут, вероятно, для любования закатом. В отдалении было видно плавающих лебедей. Полунов насчитал шестерых. Кречетов молча повернул вдоль озера, потом, также в молчании, — вверх по склону в сосновый лес. Лес был, хоть и без подлеска, густой, однако Кречетов правил по тропинке, едва угадывавшейся на голой, почти без травы земле. Потом начали попадаться белые цветы с длинными лепестками и широкими листьями, их становилось больше, больше, и наконец зеленое и коричнево-черное скрылось за сплошным белым ковром.       — Через две недели тут ничего не будет, — сказал Кречетов и отвернулся, не дожидаясь ответа и двинувшись дальше.       Они выехали на проселок, обсаженный елками, и повернули к усадьбе, лошади шли рядом, гнедой чуть впереди.       — Приятно вот так развеяться, — сказал Кречетов. — А вам?       — И мне, — ответил Полунов и прибавил потише, — спасибо.       — Это я должен вас благодарить, — Кречетов обернулся и улыбнулся, задержав взгляд. — Вы приятная компания, Александр Львович. С вами легко молчать. Вам легко рассказывать. У вас очень приятное, располагающее к себе лицо. Убежден, многие поверяли вам свои тайны.       Полунов не нашелся, что сказать, и только улыбнулся. Кречетов, кажется, и не ждал от него ответа и смотрел вперед. Полунов видел его улыбку и решился спросить:       — Вы решили что-нибудь сегодня? Насчет Ивана Федоровича?       — Я напишу своим знакомым насчет военного училища для него, — ответил Кречетов. — А если ему после этого охота будет заниматься бабочками, пусть поступит на курс университета.       — Я не точно знаю, что требуется для училища, — признался Полунов, проводя подушечкой пальца по ногтю, сломанному при залезании на коня.       — Не много, — ответил Кречетов. — Я учился в Штурманском полуэкипаже в Крондштадте, там была очередь кандидатов на следующий год, но так бывает не везде.       — Как так вышло, что ваши родственники служили в кавалерии, а вы — во флоте? — спросил Полунов.       — В гвардии они служили, вы хотели сказать, — поправил Кречетов. — Какая же это кавалерия, если они только на парадах и на маневрах красовались, — в его голосе слышалось легкое пренебрежение. — Все просто. Когда старший брат Сергей уехал в Петербург, отец решил, что и меня надо пристроить. У меня был крестный отец, Николай Петрович Римский-Корсаков, моряк, он меня и определил в штурманы.       — Мм, — протянул Полунов, понемногу складывающий для себя полную картину семьи Кречетовых.       — Да, Николай Петрович много для меня сделал, — продолжал Кречетов. — Одним из главных событий в жизни обязан я ему. Он устроил меня, еще мичмана, в арктическую экспедицию Пахтусова. Учение пришлось прервать, и тяжело нам там всем пришлось, но это было удивительно, ни с чем нельзя сравнить того плавания. И пошло на пользу службе, разумеется, — добавил он уже гораздо более сухо.       Они немного помолчали.       — Он умер в год моей отставки, Николай Петрович, — сказал Кречетов после некоторого раздумья. — И оставил мне наследство, за что я буду всегда ему благодарен, иначе бы дел Лебяжьего было не поправить. А так я, что называется, округляю имение по мере сил.       — И ремонт дома? — спросил Полунов, вспоминая запах свежего дерева и краски в сенях, на лестнице, в мезонине.       — Да, — ответил Кречетов. — Знали бы вы, какие сквозняки гуляли раньше на втором этаже! Печи дымили, крыша текла, крыльцо прогнило так, что боялись провалиться под него.       Поворот на усадьбу уже виделся, когда Кречетов остановился:       — Подождите, Александр Львович, давайте Кате черемухи нарвем. Она любит, — и он поворотил с дороги в сторону неглубокого оврага. Ворон заупрямился и отказался спускаться, фыркая и топчась на месте. Кречетов оглянулся и скомандовал:       — Дайте поводья и держитесь за седло! Вот так.       Полунов стиснул ногами бока Ворона. Когда начали спускаться, Полунов едва не завалился на полковника и вцепился в седло, отклоняясь назад и пытаясь найти равновесие. Ворон переступил копытами, Полунов коленом ударил полковника по больной ноге, а потом, вовсе потеряв равновесие, завалился на него, цепляясь за плечи.       — Простите, — пробормотал он, проклиная себя за неуклюжесть.       По бедру пробежала нервная дрожь. Кречетов в ответ только ободряюще улыбнулся. Пока полковник ломал черемуху, густой, как талая вода, запах которой наполнял овраг, Ворон обрывал какой-то куст, и Полунов никак не мог помешать ему, хоть и помнил, что лошади нельзя позволять опускать голову. Поэтому он испытал большое облегчение, когда они двинулись прочь из оврага.       — Вы интересовались моей библиотекой, — уже на дворе заметил Кречетов. — Удалось найти что-то стоящее?       — Читаю "Обыкновенную историю" господина Гончарова, — сказал Полунов.       — Нравится?       — Нравится. Я тоже когда-то приехал в Петербург, имея множество мечтаний, — неожиданно признался он.       Полковник взглянул на него заинтересованно, но расспрашивать не стал, только заметил:       — Все мы, — и добавил, иронически нахмурившись, — не давайте детям.       — Нет! Нет, конечно, — уверил Полунов.       — Я купил ее в книжной лавке случайно, перед отъездом сюда, — сказал Кречетов. — Она отчасти заставила меня примириться с моей судьбой. В конце концов моя история тоже не более, чем обыкновенная. Ну! Спасибо за компанию! — Матвей подал ему трость, и Кречетов, зажав черемуховые ветви под мышкой, ушел, не оборачиваясь.       Вечером Полунов задумчиво листал книгу. Она была про провинциала, мечтавшего стать поэтом, и про его чиновного дядю, который превыше всего ценил статскую службу. Что общего с собой мог найти в этой книге отставной морской офицер, Полунов понять никак не мог.