Лебяжье

      Зной стоял совершенно неподвижно, в удушливом воздухе чудилась скорая гроза, но облака ходили вдоль горизонта, не принося в Лебяжье ни капли.       Полунов сидел на деревянных мостках, ведущих от купальни, бывшей на берегу, к плесу. Солнце жгло его плечи, в глазах было зелено от яркого света, но ноги до колен приятно холодила вода, и он иногда дергал стопой, отгоняя от себя слишком назойливую рыбу. Ваня с деревенскими мальчишками плескался и нырял неподалеку. Не было никакой причины наблюдать за воспитанником, да и сам Полунов предпочитал купаться на рассвете, в тишине и умиротворении, особенно после того, как несколько дней назад, плывя на спине, он вдруг ощутил под ладонью в воде чье-то лицо. Вскрикнув, Полунов забарахтался и принял положение поплавка, пытаясь понять, что произошло. Это был Ваня, и веселье на его лице уже сменялось раскаянием. Полунов все никак не мог отдышаться, вода то и дело закрывала его рот и нос, ему не хватало воздуха. Они с Ваней по-дурацки сталкивались ногами и руками, пока Полунов не плюнул и, не глядя на воспитанника, поплыл к мосткам купальни. Ванины извинения его мало трогали: он едва не утонул на глазах у всей деревни, в глазах долго еще плавали сине-зеленые пятна и серебристые звездочки, а в правом ухе что-то неприятно щелкало. Но сейчас, едва охладившись в воде, он снова почувствовал неприятную вялость от жары и собирался поплавать еще немного.       Мостки под ним затряслись, и Полунов поморщился, раздосадованный прерванным уединением.       — У вас шея покраснела от солнца, Александр Львович, — сказал Кречетов, останавливаясь за его спиной.       Он быстро разделся, сложил одежду и, помедлив несколько секунд, прыгнул в воду. Кречетов плыл удивительно быстро, ловко загребая руками, брызгаясь и оставляя за собой быстро тающий след из пузырьков воздуха. Полунов невольно присмотрелся. Сначала он думал уйти, потому что пруд оказался слишком многолюден, но потом Кречетов обернулся, махнул рукой и позвал, перекрикивая мальчишеские голоса и смех:       — Ну что же вы? Идите сюда!       И Полунов, не давая себе времени достаточно подумать, оттолкнулся руками от мостков, погрузился с головой в свежую, чуть мутную воду и поплыл. Уже через несколько гребков вода перестала казаться холодной. В детстве, прошедшем в Твери, Полунов научился держаться на воде, но редко заплывал далеко: Волга была и глубока, и быстра — поэтому плавал не слишком уверенно. Когда он добрался до Кречетова, дыхание его сбилось, а шея устала, он перевернулся на спину, зажмурил глаза и расслабленно шевелил руками, поддерживая себя на поверхности. Он коснулся чего-то под водой, подумал, что это рыба, но уже через мгновение понял, что это ткань, которая могла быть только подштанниками Кречетова, и, всполошившись, неуклюже перевернулся.       — Простите! — выплевывая воду, воскликнул он.       Кречетов, так же, как только что Полунов, дрейфующий на спине, приподнял голову и сказал:       — Да? У меня вода в ушах, я вас не расслышал.       Полунов помотал головой и, огибая Кречетова по дуге, поплыл обратно к купальням. Кречетов догнал его у самых мостков, подтянувшись, едва не потеряв сползшие подштанники, выбрался и улегся на теплых досках. Полунов так не умел и поэтому поднялся по ступеням. Он сел рядом с Кречетовым, стараясь унять тяжелое дыхание; солнце немедленно согрело спину. Плечи чесались, и Полунов подковыривал отстающую кожу и снимал ее, он не помнил, когда в последний раз он так долго был под солнцем.       — Наденьте рубашку, а то болеть будет, — посоветовал Кречетов, который вовсе не дремал, как казалось. — Сметаной холодной надо смазать вечером.       В рубашке Полунов почувствовал себя увереннее. Отчасти ему было жаль нового белья для купания: будь он один, он бы купался без подштанников, как Ваня и деревенские; но отчасти он стыдился своего тела, видя силу и выносливость Кречетова, его хорошо сложенные спину и руки, ловкость его движений. Когда Полунов впервые увидел изуродованную стопу Кречетова, зрелище неприятно поразило его, потом он почувствовал к полковнику что-то вроде жалости. Это было так неуместно, ведь сам Кречетов ничуть не страдал от своего увечья, если не считать легкой хромоты, — что Полунов злился сам на себя за это чувство. Сейчас же он с удовлетворением отметил про себя, что вид ноги Кречетова не вызвал в нем никаких чувств.       Душный день прошел томно и ленно, и к вечеру сон не шел. Зажигать свечу не хотелось. Полунов любил работать длинными летними ночами, ему нравилось, поднимая глаза от книги или рукописи, наблюдать перемену цвета неба, на котором одна заря переходила в другую, слышать птиц, замолкающих самое большее — на час. Однако в Псковской губернии ночи были далеко не так белы, как в Петербурге, и зажечь свечу вскоре все равно бы пришлось. В дверь его комнаты тихонько постучали. Полунов удивился, запахнул старенький клетчатый архалук и отворил. Это была Анна Степановна, взволнованная, неприбранная, едва поднявшаяся с постели.       — Барышни нет у себя! — громко зашептала она. — Александр Львович, простите, ради бога, я боюсь поднимать шум, но, видно, придется будить слуг, барыню... Ее нигде нет!       — Идемте, — мгновенно отозвался Полунов.       Комнаты детей были в том же коридоре, но Полунов, увлеченный своими занятиями, не слышал вечером шагов за дверью. Они осмотрели комнату Кати. Она была пуста и совершенно обычна: все вещи, все маленькие безделушки на месте, никаких писем, никаких следов.       — Это ее альбом, — сказала Анна Степановна несколько облегченным тоном. — Фермуар, серьги... Она бы взяла их.       — А из одежды? — спросил Полунов.       — Она не переоделась, — подумав, сказала Анна Степановна. — Нет только голубого платья, в котором она была за чаем. Может быть, только шаль взяла.       Полунов кивнул, вышел и постучал к Ване. Не дождавшись ответа, он вошел. Ванина комната тоже была пуста.       — Они сбежали! — ахнула Анна Степановна.       — Сбежали бы, взяли хоть что-нибудь, — возразил Полунов.       Он вспоминал, не упоминалось ли за столом, что Ваня пойдет в ночное или на покос с деревенскими ребятами. Нет, не сегодня. Он еще раз огляделся. Анна Степановна немного успокоилась и тоже задумалась.       — Не побегут же они тайно венчаться — сказала она. — Это свидание, должно быть.       Полунов кивнул, он тоже так подумал. Если так, то лучше будет найти их поскорее, но не будить весь дом.       — Нехорошо, — продолжала Анна Степановна. — Возраст у них такой... Нельзя им наедине... Ночью... — она нахмурилась.       Полунов, хоть и не думал, что Ваня способен на низкий поступок в отношении Кати, все же вынужден был согласиться.       — Пойдемте искать, — сказал он.       Они тихо обошли дом, комнаты были темны и пусты.       — В лес? — как-то обреченно спросила Анна Степановна. — Я возьму фонарь.       Такая, с растрепанной косой, с худыми плечами, едва прикрытыми сорочкой и шалью, она вдруг показалась Полунову совсем юной.       — Не надо, ночь светлая, — мягко сказал Полунов. — Прекрасная поэтическая ночь! Куда бы вы пошли на их месте? Неужели в темный лес?       — В беседку, — без раздумий ответила она.       Полунов хмыкнул. Сам бы он пошел к прудам, так удивительно отражающим краски закатного неба, чернильно-синие и багряные, — или просто вышел на дорогу и шел бы, шел, пока не надоело.       В саду пели на все лады птицы и гудели комары. Полунов помнил, где у забора растет полынь, и сорвал две ветки, чтобы отмахиваться. Анна Степановна, однако, взяла предложенную ей ветку не рукой, а через платочек, опасаясь, что неприятный запах останется на коже рук.       — Сегодня, когда Иван Федорович купался с мальчишками, я понял, — тихо сказал Полунов, — что еще со времен гимназии, когда слышу детский смех, я не могу не думать, что это они надо мной смеются. Могу даже знать наверняка, но... Мне стыдно настолько, что я даже голову в плечи втягиваю.       Это чувство всегда было с ним, но сегодня он поймал его впервые, и ему стало гадко и от себя, и от детей, и от всей этой ситуации, в которой он бедный наемный учитель у балованного барчука.       — К чему вы это? — спросила Анна Степановна.       — Так... — если с кем-то и можно было поделиться этим детским страхом осмеяния, то только с ней.       — Я понимаю, — прошептала Анна Степановна и пожала ему руку в темноте. Рука ее сильно дрожала от переживаний или от ночной прохлады.       В отдаленной и запущенной части сада разрослись ландыши, наполняя неподвижный воздух столь сильным благоуханием, что от него болела переносица. Луна освещала их, уподобляя жемчужинам, нанизанным на леску. В деревянной, накренившейся над оврагом беседке мелькнул огонек. Они переглянулись и стали подходить к беседке сбоку. Роса еще не выпала, и они не опасались вымочить ног. Свет, по-видимому, давала одна только свеча. Из беседки раздавался тихий голос Вани:       — «Рыцарь, вам поверяю я ту, с которою ныне Сам сочетал вас: душою она беспорочна, но много Чудного в ней. Примите мой добрый совет: осторожность, Твердость, любовь; остальное на власть милосердого бога С верой оставьте...»       Он хорошо и выразительно читал, будто бы проживал каждое слово, которое произносил. Было достаточно только слышать его, чтобы понять, что сейчас что-то очень важное происходило в душе юноши.       — Это "Ундина", — узнала Анна Степановна, удивленно и весело.       — Опасное чтение времен наших бабушек, — прошептал Полунов, чувствуя что-то вроде умиления к Ване и Кате. — Придется прервать наших Минвану и Арминия.       И оба воспитателя, как грозные порождения леса и ночи, навроде Лесного царя и Ундины, предстали перед нарушившими родительский запрет молодыми влюбленными.       Проследив, чтобы молодые люди разошлись по своим комнатам, а потом еще раз заглянув к Ване и убедившись, что он спит, Полунов вышел на балкон. Ночь еще не перевалила за половину, почти полная луна, окруженная кисейными серыми облаками, низко висела над лесом, спокойный пруд таинственно чернел. Полунов запрокинул голову и стал смотреть на бледные звезды. Вдруг он услышал шаги и звук пододвигаемого стула и догадался, что на террасе кто-то есть. Он спустился с балкона по лестнице в сад и остановился незамеченный около террасы, обсаженной шиповником и розами. Запах ландыша около беседки часом ранее был таинственен и меланхоличен, как лунный свет, как неясное волнение первой юности, как любовь, завершившаяся расставанием прежде, чем сумела осознать себя. Запах же шиповника как будто обещал что-то недозволенное. Он обращался к плоти, он был сладок и будоражил так, что дыхание становилось поверхностным. Полунов вдруг подумал, что чтение Жуковского не показалось бы ему таким невинным занятием, происходи оно тут, среди цветущего шиповника.       На террасе, один, без света, стоял, прислонившись к колонне, Кречетов. Полунов окликнул его:       — Михаил Павлович?       — А, это вы, — отозвался Кречетов. — Гуляете?       — Был на балконе, услышал вас, — объяснил Полунов и неловко добавил. — Прекрасная ночь.       — Прекрасная, — согласился Кречетов.       В юности бывают такие ночи, в которые жалко спать: так полно чувствуются жажда жизни и любовь к ней. Потом это проходит, но иногда, редко, какое-то припоминание о том далеком чувстве снова волнует нас, и снова нам жаль ночей на бессмысленный сон, и снова хочется до рассвета дружеской умной беседы без капли вина или удивленного биения влюбленного сердца. Увы! Лишь в первый раз сердце ничего не понимает, а с опытом уходит доверчивая открытость миру и приходят расчет и цинизм. И Кречетов, и Полунов уже пережили подобные волнения, и романтическая бессонница была им обоим не к лицу, поэтому они чувствовали себя в эту минуту сконфуженно.       — Я читал и задумался, — сказал Кречетов, показывая еще не переплетенный том "Современника". — И вышел подышать.       "Зачем нести книгу в темноту сада, где нельзя увидеть ни строчки?" — удивился Полунов. Через несколько дней он возьмет этот том, найдет там разрезанными страницы с рассказом "Севастополь в декабре месяце" и поймет, что бессонница полковника носила отнюдь не романтический характер.       — Тогда... доброй ночи, — сказал Полунов.       Он прошел вглубь террасы, задумчиво ведя пальцами по столу, накрытому кружевной салфеткой, нашел ладонью в темноте тарелочку. На дне лежала одна ягода земляники. Ягоды: землянику и чернику — сюда принесли после чая. Катя их очень любила и угощала всех.       — Я ем ягоды только в лесу, — отказался тогда Кречетов. — Иначе мне не вкусно.       Полунов положил ягоду в рот и медленно раздавил ее языком. Она показалась ему необычайно ароматной.       — Александр Львович? — вдруг позвал его Кречетов.       — Да? — Полунов повернулся на голос.       Полковника в темноте было не видно.       — Нет, ничего... Доброй ночи.