Лебяжье

      В мае 1859 года в саду около премилого домика на улице Успенской сидела молодая женщина и читала письмо. Бывшая неподалеку нянька качала совсем еще крохотного младенца, цветущая яблоня сыпала на них свои пахучие лепестки, нежно-розовые, как румянец молодой матери. Это была Екатерина Михайловна. Муж ее, Василий Андреевич Горсткин, только что, позавтракав с супругой, ушел в присутствие. Василий Андреевич был честный и добрый молодой человек, служащий в окружном управлении государственных имуществ Псковской губернии. Далеко не сразу получил он согласие от родных своей невесты, долго Михаил Павлович и Марья Дмитриевна присматривались к небогатому и незнатному чиновнику без протекции. Однако же Василия Андреевича не очень-то интересовало невестино приданое: Екатерина Михайловна была девушка простая и кроткая, и он любил ее всем сердцем, но ее аристократические родственники, конечно, не особенно считались с его чувствами. К свадьбе Василий Андреевич из своих сбережений купил маленький чистенький домишко с садом, жить, однако же, приходилось скромно, на одно жалование, но со временем Василий Андреевич своим умом и старательностью справедливо рассчитывал добиться и достатка, и чинов.       Екатерина Михайловна с удовольствием перечитывала письмо от своей подруги и бывшей гувернантки Анны Степановны, поздравлявшей ее с рождением сына Павла. Анна Степановна теперь служила в доме одного московского генерала, у нее на попечении было трое девочек, и, как казалось из письма, в этой семье гувернантке жилось хорошо.       Перед воротами остановилась коляска, вспугнув барахтающихся в пыли воробьев. Марья Дмитриевна нечасто навещала внучку, а если и делала это, то всегда в отсутствии мужа, а после с великосветским лоском ожидала обратного визита.       — Ну, как ты, голубушка? — говорила она, едва касаясь щеки Екатерины Михайловны своей напудренной щекой. — Как Павел Васильевич? Вижу, здоровы оба. Пришлю тебе кружев на платье. Я купила, уж очень хороши были, а не шью. А тебе хорошо будет, освежит, как розу росой.       Екатерина Михайловна выразила скромное удовольствие, поблагодарила и послала сварить кофе и принести купленных специально к этому случаю ликерных пирожных. Марья Дмитриевна любила приезжать с новостями и пересказывать письма, поэтому уже через час Екатерина Михайловна была в курсе всех дел братца Вани.       Иван Федорович в этом месяце был переведен в подпоручики и теперь, после краткого триумфа, метил захватить новую высоту: Николаевскую академию Генерального штаба. Он надеялся, что сможет сам подготовиться к экзаменам в младший класс, и бабушка, ничуть в нем не сомневаясь, говорила об этом как об уже свершенном деле.       Через восемь лет Иван Федорович будет отправлен от Генерального штаба в Восточно-Сибирский военный округ, где будет исполнять поручения по статистическому описанию Уссурийского края. Эта работа всколыхнет в нем давно забытое: детскую коллекцию бабочек, множество любящих его за угощение и ласку собак, кошек, лошадей… Иван Федорович займется описанием уссурийских флоры и фауны, а его ботаническая и зоологическая коллекции станут гордостью Сибирского географического общества.       Марья Дмитриевна считала, что младенцу нездорово жить в городе и что необходимо ехать в деревню, в чем и пыталась убедить Екатерину Михайловну. Сама Марья Дмитриевна проводила в усадьбе каждое лето, но Екатерине Михайловне, было неловко приезжать туда, особенно сейчас, после замужества, хоть Лебяжье и предназначалось со временем ей в наследство. Кроме того, она не хотела расставаться с мужем; однако же по здравому рассуждению она решила, что путь от города до усадьбы занимает несколько часов, и Василий Андреевич сможет навещать их каждую неделю. Она не говорила никому, но ей очень хотелось бы повидать Авдотью Васильевну, показать ей сына, поплакать и посмеяться вместе с ней над его колыбелью. Став матерью, она часто вспоминала свою, неизмеримо далекую от ее жизни, отнятую у нее, но все же единственную, кто, вероятно, мог бы ее сейчас понять.       — Напишу Мишелю, пусть тоже приедет летом, — решила Марья Дмитриевна. — Нечего ему по чужим дачам гостить или в городе от смрада задыхаться. Как закончатся занятия, пусть сразу и приезжает, так и напишу ему.       В бесконечноэтажном доме на Шестой линии Матвей, как только часы отбили шесть утра, заглянул в спальню, чтобы убедился, что барин проснулся, и, притворив дверь, стал взбивать мыло для бритья, наводить последний лоск на преподавательские мундиры и собирать завтрак.       Михаил Павлович, проснувшись, любил полежать в постели, прежде чем подняться. На прошлой неделе выставили из окон вторые рамы, и теперь поутру в спальне было свежо. Луч света от неплотно прикрытого шторами окна прорезывал сонный сумрак и ложился наискось на вишневое шелковое одеяло. Александр Львович мирно сопел во сне, обхватив рукой подушку и закопавшись в одеяло по самую макушку. Сон его на рассвете был особенно крепок. Михаил Павлович любил обнять его, теплого, мягкого, сладко пахнущего, послушать недовольное сонное бормотание, понежиться, поцеловать — и только потом подняться окончательно и выйти к завтраку. Занятия в Морском корпусе начинались раньше, чем лекции в Университете, и только по воскресеньям они завтракали вместе и значительно позднее. Вернувшись из Германии, Александр Львович получил место адъюнкта в Петербургском университете. Преподавание увлекало его едва ли не больше науки, и он вечерами напролет просиживал над планами лекций и занятий и надеялся ближайшей зимой на Совете университета быть выбранным в экстраординарные профессоры.       "Опять читал допоздна," — с умилением думает Михаил Павлович, замечая книгу на столе. Александр Львович тяжело встает по утрам, несколько часов еще клюет носом и отвечает невпопад, зато после обеда оживляется, начинает ораторствовать и потом еще до ночи может сидеть и работать: читать, писать. Иной раз читает даже в постели, пока не уснет и книга не упадет ему на нос. "Тюрьма и ссылка. Из записок Искандера. Лондон. Париж," — читает на обложке Михаил Павлович и хмурится. Книга кажется ему опасной, хотя времена преследования за чтение, кажется, уже прошли. Он оглядывается на спящего Александра Львовича и открывает на странице, небрежно заложенной запечатанным и готовым к отправке письмом в Тверь. "Петр III уничтожил застенок и тайную канцелярию, — читает он подчеркнутые строчки. — Екатерина II уничтожила пытку. Александр I еще раз ее уничтожил". Смелые, почти крамольные мысли, такие, наверное, только в Университете могли бы прижиться, но никогда — в корпусе. О чем думал Александр, подчеркивая их?       А Александр Львович думал тогда не только о неизбывности и несправедливости пытки в дознании, но и о себе. Достало бы у него сил пережить подобное? Кнут, голод, чугунный пол на морозе, кандалы? Он думал, что, в сущности, никто и никогда не застрахован от такого обращения; и благородное сословие, и попытка быть незаметным и законопослушным не дают абсолютной защиты.       Ему стало страшно, и он посмотрел на уже спящего Михаила Павловича, такого умиротворенного, неизмеримо дорогого, неиссякаемо любимого. Они не сразу сошлись после его возращения из Германии. Александр Львович не верил в возможность чувствовать так же, как тогда, теми фантастическими летом и осенью в Лебяжьем. Он не хотел навязываться, если бы вдруг оказалось, что для Михаила Павловича все в прошлом. Ему казалось, что он не переживет унижения, если выяснится, что его забыли, а он — нет. Но все вышло иначе. Проще, естественнее. Встретившись раз, они больше не смогли расстаться, обоим дика была мысль о том, как долго, как бессмысленно они были в разлуке. Их чувства не были прежними, но перемены только углубили их, и Александр Львович теперь думал о своей ответственности и об их общем будущем. Михаил Павлович — самое слабое его место, но и вместе с тем он источник его нескончаемой силы.       Пригревшись в его объятьях, Александр Львович перед тем, как окончательно соскользнуть в сон, думает о том, сколь счастлив он будет, если ему никогда не придется проверить те силы, которые он в себе чувствует, — но страха в нем больше нет.