Лебяжье

      Михаил Павлович жил в Петербурге вторую неделю. Чаемая им оттепель понемногу растапливала все мертвенно заледенелое, и несмотря на то, что до настоящей весны было еще далеко, Кречетов чувствовал большое воодушевление.       Он собирался вновь поступить на службу. Проведя всю войну в деревне и стыдясь этого, он не метил в военный флот, но зато вскоре должен был приступить к обязанностям инспектора офицерских классов Морского корпуса. Несмотря на то, что его должность наверняка потребует почти беспрерывного нахождения в корпусе, Кречетов нашел и предоставил Матвею обустроить небольшую квартиру в бесконечноэтажном доходном доме на Шестой линии.       Газеты писали о мирных переговорах, сослуживцы обсуждали новую тактику использования подводных мин, и все с жадностью бросались на новости. Так, оказалась у него странная потрепанная брошюрка со знаком лондонской типографии, полная намеков и неуместного социализма. Брошюрка приветствовала смерть императора Николая и содержала дерзкое письмо-наказ его сыну, вступающему на престол. Первым движением Кречетова было кинуть крамольный памфлет в печь, но он задумался, теребя пальцем засаленные многочисленными руками, неаккуратно разрезанные страницы. Он не мог представить себе людей, которым адресовались бы подобные самонадеянные слова, многое казалось ему отчаянным пустословием, но что-то и отзывалось в нем. Прежде всего — ожидание перемен к лучшему. Конец оледенению и окостенению. Может быть, освобождение крестьянства. Как помещику ему было жутко даже думать о падении такого колосса, но по справедливости — стоило бы это сделать даже и ценой обеднения.       Тогда же Кречетов получил письмо из Лейпцига от Саши. Он был занят несколько дней подряд, письмо лежало на подносе нераспечатанным, и Кречетов чувствовал неуместную гордость от того, что может почти бестрепетно смотреть на него, а не рвется читать в первое мгновение. Он прочитал его перед сном, уже в халате, не садясь за стол. Распечатал и сначала пробежал по тексту глазами, удостоверяясь, что все в порядке, и только потом читая обстоятельно.       Он неприятно удивился его сухости: Саша просто передавал привет всем Кречетовым и сообщал, что поездка его прошла благополучно и что он неплохо устроился на месте, что доволен коллегами и благодарен Михаилу Павловичу...       Они расстались в Пскове не сразу, а только день на третий по приезде из деревни. И в последний вечер между ними состоялся неприятный, но необходимый разговор. Отдавая Саше расчет Кречетов прибавил к сумме пятьсот рублей ассигнациями, и они поссорились:       — Нет. Михаил Павлович, нет! — горячился Полунов. — У вас дочь невеста, вы не можете. Я не могу...       — Саша, голубь мой, бери и поезжай — увещевал Кречетов. — Сделай одолжение. Поезжай и будь счастлив.       — Откупиться от меня хотите? — с неожиданным ожесточением прошептал Полунов.       Кречетов подобрался и остановился в порыве отшатнуться. Хотел возразить, но не нашел слов. Хотел обнять — но Полунов не позволил. Наутро они тоже не перемолвились словом. Кречетов давал последние распоряжения с нервным раздражением, которое всегда бывает при разлуке. И только когда Федор доложил, что посадил учителя в дилижанс до Петербурга, Кречетов как будто наконец осознал, что Александр Львович уехал от него навсегда.       Почему-то казалось, что нужно только пережить самое страшное — момент расставания, и будет легче. Но что-то не оборвалось, что-то продолжало тянуться от него к Саше, сдавливая внутренности, не давая спать, не позволяя забыть. Письмо из Лейпцига было не просто ровное — оно было выверенное. Кречетов теперь ясно видел, что это далеко не первый вариант, видел пустоты на месте прилагательных, неловко связанные предложения, безликие слова, за которыми стояли другие — типичные Сашины. Он представил, как Саша раз за разом читает и переписывает это письмо, как стол его завален скомканными черновиками, как он грызет перо и сердится за неуместные, как ему кажется, чувства. Саша не мог не написать; крепился, но все же не сдержался. Не зная, рады ли будут его письму, он написал его так. И, поняв это, Кречетов заулыбался и тяжело осел на кресло, оттолкнув трость ногой.       Что-то встрепенулось в нем. Он вспомнил один из осенних вечеров, когда Катя пела "Не говори: любовь пройдет". Сначала романс подхватила Анна Степановна, потом Ваня — и вот они уже пели все. И на словах: "Хоть миг позволь мне без роптанья предаться нежности твоей," — Александр Львович посмотрел ему прямо в душу.       Кречетову вдруг сделалось холодно и бесприютно, несмотря на тепло натопленную печь. Он взглянул за окно, в синий мрак, в стылый петербургский вечер, в бесконечное кружение снежинок в свете фонаря. Отчаянно хотелось любить, быть рядом с ним — и он тосковал, и все больше понимал, что тоска эта теперь будет навсегда с ним. Он почувствовал смутное беспокойство, положил ладонь на середину груди и почувствовал, как сердце замерло, а потом забилось неровно и тревожно. Его замутило, пот выступил на висках. Спустя несколько минут он отдышался и усмехнулся: написать в Лейпциг — "У меня по тебе сердце болит," — так и не соврет ведь.       Он долго сидел в кресле, не гася свечу, собираясь с минуты на минуту лечь в постель, но все медля. Не хотелось, чтобы сегодняшний день заканчивался. Он думал о своих силах, о том, на что их еще хватит. Думал о полных упреков письмах матери, таких несправедливых, неприятно-жалостливых и непохожих на ее прежние письма. Марья Дмитриевна, почувствовав, что теряет силы, стала деспотичной и сварливой, без конца попрекала невниманием, тиранила в мелочах, изловчаясь делать это даже на расстоянии почтовой переписки. Кречетову было жаль ее, но возвращаться в Псков он пока не собирался.       В полусне Россия, которую он всегда представлял себе матерью, вдруг показалась ему дочерью. Та молодая Россия, о которой писал Искандер в своей лондонской брошюрке, оказалась в его мыслях одного возраста с Катей. И он долго думал, что ему нужно сделать, чтобы будущее его дочерей было безбедно.