Манеры и этикет

Королева сбросила корону. Если быть точнее - положила её на обеденный стол, рядом с недоеденным круассаном, и побрела к своему стулу. Рудольфус и Барти уже сидели. Ждали. По лицам было понятно - давно. — Твоя жизнь - отстой. — снова завёл свою пластинку Крауч, даже не поднимая головы от бокала. — Мы ждали тебя два часа. Беллатриса рухнула на стул между ними и отстегнула мантию. Та тяжелым грузом скользнула на спинку, обнажая плечи в тонком шёлке - бледные, с синяками от чужих пальцев, которые Рудольфус, конечно, заметил бы, если бы не был так занят её лицом. — От твоей мины пропадает желание пить. — буркнул он и ткнул её пальцем в щеку. — Что случилось? Война? Акции падают? Цисси заболела? А? — он обошёл её стул, нависая с другой стороны. — Не молчи. — Ты не поймёшь. — прошипела она. Тело ломило от тяжелого дня. Хотелось плакать. И убивать. И снова плакать. Желательно в обратном порядке. — Ты проиграла пари? — бросил Крауч наконец поднимаясь, его спина громко хрустнула. Он потянулся, как старый кот, и посмотрел на неё с ленивым любопытством. — Или кто-то умер? — Отстань. — она опустила голову на холодную столешницу. Мрамор приятно обжёг щеку. Она достала шпильки из волос - одну за другой, с механической яростью, - и тёмные кудри тут же скрыли её лицо. Голос сорвался на шёпот. — Мне разбили сердце. Тишина повисла тяжёлая, как занавес перед казнью. Рудольфус замер. Барти перестал жевать. — Трикс, — медленно произнёс Рудольфус, садясь напротив. — у тебя любовников больше, чем звёзд на небе. Какой из них? И как? Тебя бросили? Ты бросила? Убили? Она молчала, вжимаясь лицом в мрамор. — Министр. — буркнула она так тихо, что пришлось повторить. — Министр. Барти поперхнулся виски. — Кто?! — Рудольфус навис над ней, как следователь на допросе. — Грейнджер? Грейнджер!? Ты шутишь? Он отшатнулся, будто её слова были пощёчиной. Потом расхохотался - громко, нервно, с нотками паники. — Эта… эта пай-девочка? — Крауч, в отличие от Руди, не смеялся. Он смотрел на неё с почти раздражённым прищуром. — Что могла сделать эта пай-девочка? Она же министр. Она же… — он запнулся, подбирая слово. — Она правильная! Скучная. У неё в кабинете висит портрет Дамблдора и расписание чистки зубов. Беллатриса подняла голову. Тушь потекла, размазываясь по бледным скулам двумя чёрными реками. — Она ушла, — выдохнула королева. — Утром. Когда я проснулась - её уже не было. Только записка. «Извини. Мне нужно подумать.» Что это блять вообще значит? — И ты… — голос Рудольфуса сорвался на фальцет, — ты плачешь? Ты, Беллатриса Блэк, королева Британии, героиня войны, женщина, которая собственноручно… ты плачешь из-за того, что какая-то министерская мышь не досчитала овец в твоей постели? Беллатриса швырнула в него шпилькой. — Она не мышь, — прошипела она. — Она… — слова кончились. Она снова уронила голову на стол. — Заткнитесь оба. И налейте мне чего-нибудь крепкого. Крауч молча пододвинул ей свой бокал. Рудольфус открыл новую бутылку. Никто больше не произнёс ни слова. Только слышно было, как в тишине утреннего дворца королева пьёт виски прямо из горлышка и тихо, совсем не королевски, всхлипывает в мрамор столешницы.

____________________

Квартира Гермионы находилась в районе, который агенты по недвижимости называли «престижный центр», а сами жильцы - «вечная стройка и нигде не припарковаться». Но внутри было тихо, тепло и пахло корицей. Тяжёлые шторы задернуты, на столе - три пустые бутылки и одна на исходе. Четыре женщины расположились в гостиной так, будто знали друг друга вечность: Джинни Поттер развалилась в кресле, подобрав под себя ноги, Флёр Уизли сидела с идеально прямой спиной на диване, а Андромеда Тонкс заняла место у окна с видом человека, который привык наблюдать. Гермиона сидела на ковре, прислонившись спиной к дивану, и смотрела в свой бокал так, будто там плавал ответ на вопрос жизни. — И что ты сделала? — Джинни подалась вперёд, рыжие волосы упали на лицо. — После того, как проснулась? — Сбежала. — глухо сказала Гермиона. — Как последняя трусиха. Она ждала осуждения. Не дождалась. — Ну, — протянула Джинни, — королевская постель - это, знаешь ли, не каждый день. Тут любой бы запаниковал. — Я не запаниковала, — Гермиона подняла голову. — Я… мне нужно было подумать. — Ты пишешь записки «мне нужно подумать» женщине, которая... — Джинни запнулась, бросила взгляд на Андромеду и тактично не закончила. Андромеда молчала. Сидела у окна с бокалом белого, прямая, как копьё. В её лице читалось то же породистое, бледное совершенство, что и у Беллатрисы, но смягчённое годами жизни с тёмноволосым аврором и ранними морщинами вокруг глаз. Она смотрела на племянницу - Гермиона давно уже стала ей почти дочерью - и в её взгляде смешивались жалость и что-то гораздо более жёсткое. — Ты хочешь моего мнения? — спросила Андромеда, когда пауза затянулась. Гермиона кивнула. — Общаться с ней - гиблая затея, — отрезала Андромеда. В её голосе не было злорадства. Была усталая, выстраданная правда. — С самого детства. Я помню, какой она вернулась с первого курса. Мы ждали её на перроне - Цисси прыгала от нетерпения, я держала букет. А она вышла из поезда… и всё. Будто её подменили. Глаза стали пустые. Голос - ледяной. Она смотрела на нас, на Цисси, на мать, и в её взгляде было… — Андромеда поморщилась, подбирая слово. — Презрение. Как будто мы были мухами на стекле. — Может, она просто повзрослела? — осторожно предположила Флёр. — Она стала тварью. — тихо, но весомо сказала Андромеда. — В одиннадцать лет. Не повзрослела. Или собралась. Не знаю. Но человек, который способен в двенадцать лет заставить чужого кролика биться головой о стену, просто потому что он громко пищал… — она замолчала, сделала глоток. — Я люблю её. Она моя сестра. Но я её знаю. В комнате повисла тишина. Джинни переглянулась с Флёр. Гермиона смотрела в пол. — Я не защищаю её. — вдруг сказала Флёр. Её акцент делал голос мягче, словно каждое слово оборачивалось в шёлк. — Но я была с ней на нескольких приёмах. Она… как сказать… приятная собеседница. Воспитанная. Умная. Андромеда хмыкнула. — Она всегда умела быть приятной. Когда ей это нужно. — Я не говорю, что она ангел, — Флёр пожала плечами. — Но ты описываешь монстра. А я видела женщину, которая интересовалась искусством, помнила имена моих родителей и не смотрела на меня как на француженку-полукровку, что делают многие. — Маски. — отрезала Андромеда. — Возможно, — Флёр не отвела взгляда. — Но иногда за маской скрывается человек, которому просто не показали другого способа выжить. Джинни свистнула. — Ого. Флёр, ты в неё влюблена? — Я справедлива, — парировала Флёр. — И я вижу, как Гермиона мучается. Не помогает ей, говорить только «она тварь». Может, она и тварь. Но моя подруга сейчас плачет не из-за твари. Она плачет из-за женщины, которая держала её в объятиях и просила не уходить. Все посмотрели на Гермиону. Та сидела, обхватив руками колени, и по щеке действительно текла одинокая слеза. — Она сказала «пожалуйста». — прошептала Гермиона. — Королева Британии, которая не говорит этого слова ни перед кем. Сказала мне. Шёпотом. В предрассветной тишине. — Она вытерла щеку тыльной стороной ладони. — А я сбежала, как последняя трусиха. Джинни потянулась к ней через стол и сжала её руку. — Ты не трусиха. — твёрдо сказала она. — Ты человек, у которого впервые за десять лет случилось что-то, что не вписывается в планы и отчёты. Это страшно. — Это не страшно. — подала голос Андромеда, и все замерли. Она поставила бокал, подошла к Гермионе и села на ковёр рядом, по-старушечьи крякнув. — Это самое страшное, что может случиться с человеком, который привык всё контролировать. Она не тварь, Гермиона. Она моя сестра, и я её ненавижу, и люблю, и боюсь, и жалею одновременно. Но если ты решишь - не смей бояться меня. Я не буду тебя отговаривать. Гермиона посмотрела на неё удивлённо. — Не будешь? — Я слишком стара, чтобы запрещать взрослым женщинам разбивать друг другу сердца. — Андромеда криво усмехнулась. — И слишком хорошо знаю, что Блэки умеют любить так, что мало не покажется. Предупреждаю - да. Отговаривать - нет. Она взяла бутылку и разлила остатки вина по бокалам. — За то, — сказала она, поднимая свой, — чтобы мы, женщины, перестали убегать от того, чего хотим на самом деле. Флёр подняла бокал первой. Джинни - второй. Гермиона посмотрела на их руки, на тёплый свет лампы, на лицо Андромеды - такое похожее и такое чужое лицу Беллатрисы - и медленно подняла свой. — За то, чтобы не убегать. — повторила она. Вино было тёплым и терпким. За окном центра Лондона шумел город, где-то неподалёку спала королева, которая, возможно, тоже сегодня не сомкнула глаз, и жизнь продолжалась - сложная, запутанная и совершенно не подчиняющаяся никаким отчётам.

____________________

Ресторан назывался «Терраса» и располагался на крыше одного из немногих зданий в Лондоне, куда маггловская архитектура не дотянулась. Стеклянные стены, приглушённый свет, панорама ночного города внизу - и ни одного свободного столика, кроме того, что стоял в самом дальнем углу, у самого обрыва террасы. Весь зал был забронирован. Для одной гостьи. Беллатриса пришла на сорок минут раньше. Сидела с идеально прямой спиной, перед ней стоял нетронутый бокал с водой, и она уже трижды поправила воротник блузки - шёлковой, тёмно-синей, с длинными рукавами, скрывающими слишком многое из того, что она обычно не прятала. Волосы были убраны в низкий пучок, ни единой шпильки, ни короны, ни намёка на титул. Она смотрела на дверь. Когда Гермиона появилась на пороге - в простом чёрном платье, с каштановыми волосами, распущенными по плечам, сжимая в руках сумочку так, будто это был спасательный круг, - Беллатриса выдохнула. Воздух покинул лёгкие одним долгим, беззвучным вздохом. Она не встала. Побоялась, что ноги не удержат. — Мисс Грейнджер. — сказала она, когда Гермиона подошла к столу. Голос был ровным, но слишком низким, слишком тихим. — Спасибо, что пришли. — Белла, — Гермиона остановилась напротив, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на боль, — пожалуйста, я… — Садитесь. — перебила Беллатриса и кивнула на стул напротив. — Прошу. Гермиона села. Положила сумочку на колени. Сцепила пальцы. Ресторан жил своей тихой жизнью: официанты скользили между столиками, где никто не сидел, музыка играла так тихо, что можно было расслышать собственное дыхание. Внизу, за стеклом, Лондон горел миллионом огней. — Я… — начала Гермиона. — Вы голодны? — спросила Беллатриса. — Здесь потрясающий козий сыр с… — Белла. Беллатриса замолчала. Её пальцы лежали на скатерти, длинные, бледные, идеальные. Она смотрела на них, а потом медленно подняла взгляд на Гермиону. — Я хочу извиниться. — выпалила Гермиона. — За то утро. Я просто… я испугалась. Я проснулась, и ты… вы… — она запнулась, сбиваясь. — Ты спала, и я подумала, что это была ошибка, что ты пожалеешь, что я не имею права… — Мисс Грейнджер. — Беллатриса произнесла это так тихо, что Гермиона замолчала на полуслове. Они смотрели друг на друга через стол, и в глазах королевы - чёрных, бездонных, с расширенными зрачками — не было ни упрёка, ни холода. — Всё в порядке. — сказала Беллатриса. — Главное, что сейчас вы здесь. Гермиона открыла рот, чтобы сказать что-то ещё - тысячу слов, заготовленных объяснений, рациональных доводов, почему она сбежала, почему три недели не отвечала на письма, почему сейчас сидит напротив и чувствует, как внутри всё переворачивается. Беллатриса смотрела на неё так, будто эти слова были не нужны. Она смотрела неотрывно. Её взгляд скользил по лицу Гермионы - по линии скул, по изгибу бровей, по губам, которые шевелились, пытаясь сформулировать извинение, - и в этом взгляде было что-то жадное, почти неприличное по своей открытости. — Вы прекрасно выглядите. — сказала Беллатриса, и голос чуть дрогнул. Гермиона замолчала. Беллатриса отвела глаза - на секунду, не больше. Поправила край скатерти. Сделала глоток воды, хотя в горле давно пересохло. — Я нервничаю. — призналась она вдруг, и в голосе проскользнуло что-то совсем не королевское, почти испуганное. — Что глупо. Это не… у меня было много свиданий. Я не должна… Она не договорила. Сжала пальцы в кулак, разжала. На бледной коже выступили костяшки. — Белла. — тихо сказала Гермиона, и её рука сама потянулась через стол. Кончики пальцев коснулись запястья Беллатрисы - там, где бился пульс, слишком быстрый для женщины, которая привыкла не показывать слабости. Беллатриса вздрогнула. Посмотрела на эти пальцы, потом снова в лицо Гермионы. — Я тоже нервничаю. — сказала Гермиона. — Всю дорогу сюда трясло. — Вы? — удивилась Беллатриса, и в её голосе проскользнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку. — Мисс Грейнджер, которая выступала перед Визенгамотом? Точнее выступает там постоянно. — Перед Визенгамотом я знала, что говорить. — ответила Гермиона, не убирая руки. — А сейчас… — А сейчас? Гермиона медленно улыбнулась - неуверенно, но тепло. — Сейчас я просто хочу, чтобы вы не смотрели на меня так, будто я могу исчезнуть в любую секунду. Беллатриса выдохнула. Длинно, тяжело. Её рука под пальцами Гермионы расслабилась, а потом - медленно, осторожно, словно делая первый шаг на минном поле - развернулась и переплела их пальцы. — Простите. — сказала она. — Я… — она запнулась, подбирая слова, и это было так непохоже на неё - королеву, которая никогда не подбирала слов. — Я не привыкла ждать. И не привыкла, чтобы от меня уходили. — Я не ушла. — тихо сказала Гермиона. — Я испугалась. — А теперь? Гермиона посмотрела на их переплетённые пальцы - бледные, аристократичные, и свои, более тёплые, с коротко стрижеными ногтями - и ответила: — А теперь я здесь. Беллатриса кивнула. Разжала пальцы, отпуская руку Гермионы - и тут же, словно не выдержав, сжала снова. — Я заказала вино. — сказала она, кивнув на бутылку в ведёрке. — Но если вы не пьёте, можно… — Белла, — перебила Гермиона. — давай просто посидим. Беллатриса посмотрела на неё. На её лицо, на каштановые волосы, падающие на плечи, на губы, которые только что произнесли её имя так просто, так естественно, будто делали это всю жизнь. — Хорошо. — сказала она. — Давайте просто посидим. Она не убрала руку. И Гермиона не убрала. Они сидели так, сцепив пальцы на скатерти, глядя на огни Лондона, которые мерцали внизу, как россыпь драгоценных камней. Беллатриса смотрела на них минуту, потом снова перевела взгляд на Гермиону - и больше уже не отводила. — Вы будете смотреть на меня весь вечер? — спросила Гермиона, чувствуя, как под этим взглядом теплеют щёки. — Весь вечер. — подтвердила Беллатриса без тени смущения. — И, возможно, дольше. Если вы позволите. Гермиона опустила глаза, пряча улыбку. — Позволю. — сказала она. Беллатриса выдохнула - второй раз за вечер, и этот выдох был легче первого. Она поднесла их сплетённые руки к губам и коснулась пальцев Гермионы - едва, почти невесомо, словно проверяя, не растворится ли та снова в утреннем тумане. Гермиона не растворилась. Внизу горел Лондон. В ресторане не было никого, кроме них. И Беллатриса Блэк, королева Британии, героиня войны, женщина, которая не просила ни у кого ничего, смотрела на свою министра так, будто та была единственным светом в этом городе. — Я рада, что вы здесь. Гермиона сжала её пальцы в ответ. — Я тоже. — сказала она. — Я тоже.

____________________

В машине было тихо. Только мягкий шум мотора и приглушённый Лондон за тонированными стёклами. Беллатриса сидела, откинувшись на спинку сиденья, и смотрела в окно - на убегающие огни, на мокрый асфальт, на собственное отражение, которое двоилось в стекле. Она выпила всего два бокала за весь вечер. Этого хватило, чтобы отпустить контроль, но не настолько, чтобы потерять его окончательно. Гермиона выпила больше. Она сидела рядом, слишком близко для делового транспорта, и смотрела на Беллатрису с тем особенным выражением, которое появляется только после третьего бокала и долгих недель молчания. — Ты невероятно красивая. — сказала Гермиона, и в её голосе хмель смешивался с нежностью. — Ты знаешь? Беллатриса не ответила. Только уголок её губ дрогнул. Гермиона подалась вперёд. Её пальцы скользнули по плечу Беллатрисы, нащупывая тонкую цепочку блузки, спустились ниже, к первым пуговицам. — Я давно хотела это сделать. — прошептала она, пытаясь расстегнуть одну из них. Пальцы слушались плохо, пуговица не поддавалась. Беллатриса поймала её запястье. Легко, без усилия, но твёрдо. — Нет. — сказала она. Гермиона замерла. — Почему? — Я не сплю с теми, кто не помнит своего имени. — Беллатриса повернула голову, и в полумраке салона её глаза блестели - тёмные, спокойные, совершенно почти трезвые. — Когда я ещё помню своё. Гермиона моргнула, пытаясь осмыслить слова. — Я помню своё имя. — сказала она с той обидчивой серьёзностью, с которой пьяные люди доказывают свою трезвость. — Меня зовут Гермиона Джин Грейнджер. Беллатриса усмехнулась. Коротко, беззвучно. — И я министр магии. — продолжила Гермиона, чувствуя, что нужно добавить аргументов. — Мой патронус - выдра. Мне 24 но я люблю… — она запнулась. — Что я люблю? — Вот. — сказала Беллатриса, и в её голосе проскользнула мягкость. — До этого момента ты доехала. Она отпустила запястье Гермионы и вместо этого поднесла ладонь к её лицу - провела пальцами по скуле, по краю челюсти, остановилась на подбородке. Приподняла. — Ты хочешь меня. — сказала она, и это был не вопрос. — Я знаю. Но не сегодня. — Почему не сегодня? — прошептала Гермиона, и в её голосе слышалась такая искренняя, детская обида, что Беллатриса не выдержала. Она наклонилась и поцеловала её. Поцелуй был долгим, сладким, совсем не похожим на ту жёсткую ночь несколько недель назад. Беллатриса целовала её медленно, изучающе, вкладывая в это движение всё то, что не могла сказать словами. Её пальцы скользнули в каштановые волосы, придерживая голову, не давая отстраниться. Когда она оторвалась, Гермиона смотрела на неё затуманенными глазами, приоткрыв губы. — Это не честно. — выдохнула она. Беллатриса улыбнулась - впервые за вечер так, по-настоящему, с теплом в глазах. — Я и не обещала быть честной. Она поправила воротник своей блузки, который успел сбиться, и кивнула на лобовое стекло, где впереди уже маячил подъезд дома Гермионы. — Ты знаешь мой адрес? — Гермиона попыталась придать голосу возмущение, но вышло скорее умилённо. — Я королева. — Беллатриса пожала плечами. — Я знаю всё. Машина остановилась. Водитель тактично не оборачивался. Гермиона не двигалась с места. Она смотрела на Беллатрису, на её идеальный профиль, подсвеченный огнями ночного города, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое и совершенно неконтролируемое. — Белла. — сказала она. — Да? — Ты… — Гермиона запнулась, подбирая слова. — Ты не злишься? За то утро? Беллатриса посмотрела на неё долгим взглядом. — Я уже ответила на этот вопрос, — тихо сказала она. — В ресторане. — Но… — Мисс Грейнджер. — голос Беллатрисы стал мягче, но в нём появилась та самая королевская нотка, которая не терпела возражений. — Если бы я злилась, вы бы не сидели сейчас в моей машине. Вы бы не знали, где я. И вы бы точно не смотрели на меня так, будто я единственный человек в этом городе, который умеет вас целовать. Гермиона открыла рот, закрыла. — Это самоуверенно. — наконец сказала она. — Это правда.— Беллатриса коснулась её щеки ещё раз, легко, почти невесомо. — Иди. Выспись. Завтра у тебя заседание Визенгамота. — Ты следишь за моим расписанием? — Я слежу за всем, что касается тебя. — просто ответила Беллатриса. — Или ты просто забыла что я тоже присутствую на всех них. Повисла тишина. Гермиона смотрела на неё, и в её глазах медленно таял хмель, уступая место чему-то более ясному и тяжёлому. — Ты… — начала она. — Иди. — повторила Беллатриса, но её голос дрогнул. Гермиона не пошевелилась. Вместо этого она наклонилась и поцеловала Беллатрису сама - коротко, почти целомудренно, в уголок губ. — Спасибо за вечер. — сказала она. — За всё. — Мисс Грейнджер. — Беллатриса выдохнула, прикрывая глаза. — Вы издеваетесь надо мной. — Ни капли. — Гермиона открыла дверь, но прежде чем выйти, обернулась. — Белла? — Да? — Я помню своё имя. И твоё тоже. Беллатриса посмотрела на неё. В полумраке салона её лицо было спокойным, но в глазах горело что-то, от чего у Гермионы перехватило дыхание. — В следующий раз. — сказала королева, и в её голосе проскользнуло обещание. Гермиона вышла из машины на ватных ногах. Когда дверь захлопнулась, Беллатриса откинулась на спинку сиденья и прижала ладонь к губам - туда, где только что было тепло чужого поцелуя. Она смотрела вслед удаляющейся фигуре в чёрном платье, и на её лице впервые за много недель не было ни маски, ни усталости. — Домой, Ваше Величество? — спросил водитель. — Нет. — ответила Беллатриса меняясь в тоне, не отводя глаз от подъезда. — Подождите. Пусть сначала зажжётся свет. Они ждали. Через три минуты на третьем этаже вспыхнуло окно. Беллатриса улыбнулась, хищно, по настоящему - одной себе, темноте, огням ночного Лондона - и наконец сказала: — Теперь домой.