Манеры и этикет

Дворец встретил её тишиной. Беллатриса вошла через боковой вход - так, чтобы не попадаться на глаза свите, чтобы никто не видел её слегка побледневшее лицо и тонкую полоску пластыря на виске, которую она забыла снять. Больница отпустила её с лёгким сотрясением и строгим предписанием: «Никаких стрессов, Ваше Величество. Хотя бы неделю». Она уже нарушила этот приказ, просто переступив порог. В вестибюле её ждала Нарцисса. Младшая сестра стояла у лестницы, сложив руки на груди, и в её глазах читалась тревога, которую она пыталась спрятать за маской светского безразличия. — Ты жива. — констатировала Нарцисса. Голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Очевидно. — ответила Беллатриса, останавливаясь на расстоянии двух шагов. Она не улыбнулась. Не протянула рук. Просто стояла и смотрела на сестру так, будто та была случайной прохожей. — Ты могла бы прислать сову. — в голосе Нарциссы проскользнула обида. — Я волновалась. Мы все волновались. Лестрейндж отправил больше полу сотни сообщений. — Я в порядке. — Ты упала с лестницы, Белла! У тебя сотрясение! — Лёгкое. — поправила Беллатриса. — И я не падала с лестницы. Я поскользнулась на ступеньке. Есть разница. — Разница в том, что ты могла разбить голову! — Нарцисса шагнула вперёд, и её губы скривились - не то в усмешке, не то в попытке сдержать слёзы. Эмоции на её лице смешались в нечитаемую маску. — А ты стоишь тут, как ни в чём не бывало, и даже не… — Цисси. — перебила Беллатриса, и в её голосе прозвучала та самая холодная нотка, которая обычно заставляла подчинённых умолкать на полуслове. — Я устала. Я хочу принять душ и лечь. Мы поговорим завтра. Нарцисса открыла рот, закрыла. Её лицо на мгновение исказилось - что-то между гневом и обидой, - но она промолчала. Только фыркнула - коротко, презрительно, так, как умеют только Блэки, когда хотят показать, что их чувства остались без ответа. — Как хочешь. — сказала она, разворачиваясь. — Я в своей комнате. Если я тебе вдруг понадоблюсь. Она ушла, не оглядываясь, но Беллатриса видела, как дрогнули её плечи. — «Потом». — пообещала она себе. — «Потом я всё исправлю. Как всегда». Она поднялась на второй этаж, прошла по длинному коридору и вошла в свои покои. Заперла дверь. Прислонилась к ней спиной на мгновение, прикрывая глаза. В комнате было тихо. Пахло старым деревом, книгами и едва уловимым ароматом её собственных духов и тем малым запахом чужого парфюма, что остался здесь с прошлого раза, когда она ночевала в дворце. Они слишком редко проветривала. Беллатриса прошлась по комнате, провела рукой по полке у камина. Под пальцами осталась тонкая полоска пыли - слои, которые копились годами. Она цокнула языком, мысленно ругая себя за то, что ни разу не позволила горничным войти в личные покои за последний месяц или два. Каждая вещь здесь была на своём месте, каждая книга стояла так, как она оставила. Пыль была ценой за этот порядок. Она прошла к кровати, опустилась на колени и запустила руку под матрас. Пальцы нащупали пачку сигарет - помятую, старую, но не пустую. Она вытащила одну, зажала в зубах и только потом вспомнила, что в кармане нет зажигалки. — Чёрт. — выдохнула она в пустоту. Потом взмахнула рукой, и в камине вспыхнуло пламя - сильное, живое, мгновенно согревшее комнату. Она вышла в гостиную, опустилась в кресло у камина, прикурила сигарету от язычка пламени, которое протянулось к ней, как живое существо. Сделала глубокую затяжку. Дым пополз к потолку. Беллатриса смотрела в огонь и думала. Она думала о том, что в её жизни появилось что-то, чего она не планировала. Что-то, что нельзя было контролировать, что нельзя было вписать в расписание или замаскировать под государственную необходимость. Что-то, что заставляло её забывать о регалиях, о титуле, о том, что она королева. Она думала о каштановых волосах, о карьих глазах, о пальцах, сжимающих её руку в ресторане. Она думала о том, что упала, как идиотка, на мокрой ступеньке, потому что следила чтобы Гермиона не споткнулась. — Что-то не так. — сказала она себе, выпуская дым к потолку. — Всё совершенно не так. Она затянулась ещё раз, чувствуя, как никотин разгоняет кровь по венам. — Но это чертовски хорошо. Беллатриса улыбнулась - одной себе, камину, темноте за окном. Докурила сигарету до самого фильтра, затушила её о подлокотник кресла и откинула голову на спинку. Она знала, что это не кончится ничем хорошим. Но впервые за много лет ей было всё равно.

____________________

Через три дня Беллатриса отправила приглашение в театр. Королевская ложа находилась на втором ярусе, отделённая от остального зала тяжёлым бархатным занавесом, который можно было раздвинуть или закрыть по желанию. Беллатриса выбрала второй вариант. Ей не нужен был спектакль. Гермиона пришла в простом, но элегантном платье цвета бордового вина, и когда она поднялась по ступеням в ложу, Беллатриса поняла, что не сможет смотреть на сцену. Вообще. Ни разу. — Здравствуй. — сказала Гермиона, останавливаясь в дверях. Беллатриса поднялась с кресла и шагнула к ней. Не для того, чтобы поцеловать - просто чтобы оказаться ближе. Чтобы вдохнуть её запах. — Ты прекрасна. — сказала она. Просто, без улыбки, без светской вежливости. Гермиона покраснела. Но не отвела взгляда. — А ты… ты в порядке? После того, как упала? — В полном. — Беллатриса взяла её за руку и потянула к креслам. — Садись. Спектакль начинается. Она пододвинула бокал с шампанским к месту Гермионы, а второй оставила себе. Сделала глоток, не отрывая взгляда от профиля министерши. — Ты будешь смотреть на меня весь вечер? — спросила Гермиона, чувствуя этот взгляд кожей. — Я смотрела на тебя всё заседание в Везенгамоте. — ответила Беллатриса. — Почему сейчас должна отказывать себе? — Потому что мы в театре. — Мы в королевской ложе. Здесь можно всё. Она подвинулась ближе - так, что их колени соприкоснулись. Её рука легла на бедро Гермионы, поверх ткани платья, и осталась там. Не двигалась, не сжималась - просто лежала, как обещание. Гермиона перевела дыхание. — Ты пьёшь шампанское. — заметила она, кивая на бокал Беллатрисы. — Тебе разве можно? — Я пропустила мимо ушей. — Белла… — Я жива, я здесь, я хочу тебя. — Беллатриса наклонилась к её уху и прошептала так тихо, что слова растворились в шуме зала. — И я не собираюсь ждать до конца спектакля. Гермиона сглотнула. Её рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась в кулак. — Мы не можем прямо здесь… — Знаю. — Беллатриса отстранилась, и её лицо снова стало непроницаемым. — Поэтому мы уйдём в антракте. Она подлила Гермионе шампанского - ещё и ещё - и сама пила в том же темпе, чувствуя, как алкоголь разгоняет кровь, убирает последние барьеры. На сцене что-то происходило - актёры говорили о любви, о смерти, о чём-то высоком, но Беллатриса не слышала ни слова. Она смотрела на губы Гермионы, на то, как они приоткрываются, когда та делает глоток, на её пальцы, сжимающие ножку бокала. Её рука на бедре Гермионы сжалась - настойчиво, предупреждающе. — Пора. — сказала она, когда занавес опустился впервые. Гермиона не сопротивлялась. Они спустились по лестнице, пересекли фойе быстрым шагом, не останавливаясь, не глядя по сторонам. Машина ждала у входа. Беллатриса почти втолкнула Гермиону внутрь, захлопнула дверь и приказала водителю: — Во дворец. Быстро. В машине она не стала ждать. Она прижала Гермиону к спинке сиденья и поцеловала — жадно, требовательно, так, чтобы та не могла дышать, чтобы забыла, как зовут, где она и зачем вообще пришла в этот театр. — Белла… — выдохнула Гермиона между поцелуями. — Молчи. — велела Беллатриса. — Всё потом. Дорога заняла вечность. Двадцать минут, превратившиеся в бесконечность, в течение которых Беллатриса не убирала рук, гладила бёдра, сжимала пальцы и шептала в губы то, что нельзя было говорить при водителе, даже если он был глух и нем. Когда машина остановилась у дворцовых ворот, Беллатриса вышла первой и подала руку Гермионе, не дав ей опомниться. Коридоры проплывали мимо. Ступени - под ногами. Двери - открывались сами, стоило ей взмахнуть рукой. Личные покои. Гостиная. Спальня. Гермиона оказалась у стены раньше, чем поняла, что они уже вошли. Беллатриса прижимала её всем телом, целовала шею, ключицы, кусала так, что на коже оставались следы. — Ты хотела этого. — сказала она, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть в глаза Гермионе. — Ты хотела, чтобы я тебя взяла. Здесь. Сейчас. Гермиона кивнула - без слов, без сомнений. Беллатриса сорвала с неё платье. Ткань упала на пол с тихим шорохом. Следом - бельё, кружево, которое не выдержало нетерпеливых пальцев. — На кровать. — приказала она, но сама толкнула Гермиону к постели, опрокидывая на матрас. Она нависла сверху, раздвигая её ноги коленом, и на секунду замерла - разглядывая, впитывая взглядом каждую линию тела, которое было сейчас полностью в её власти. Гермиона смотрела на неё снизу вверх - глазами, в которых не было страха. Было только желание. Чистое, беззащитное, невинное. Беллатриса вошла в неё резко - не спрашивая, не предупреждая. Два пальца проникли внутрь влажного, горячего лона, и Гермиона выгнулась, вскрикнув. — Тише. — сказала Беллатриса, но в голосе не было успокоения. — Или кричи. Мне всё равно. Она двигалась жёстко, глубоко, с каждым толчком забирая у Гермионы остатки контроля. Её большие пальцы впивались в бёдра, оставляя синяки - там, где кожа была нежнее всего. Царапины прочерчивали спину, когда Беллатриса переворачивала её и входила снова, сжимая пальцами волосы, притягивая к себе. Укусы на шее были горячими и влажными, оставляя следы, которые не исчезнут ещё долго. Гермиона стонала, кричала, выгибалась, чувствуя, как внутри неё что-то нарастает, пульсирует, готовое разорваться в любой момент. — Белла… — выдохнула она, и голос сорвался на всхлип. — Пожалуйста… — Пожалуйста, что? — рыкнула Беллатриса, ускоряясь. — Что? Скажи. — Ещё… ещё, — прохрипела Гермиона, вцепившись в простыни. Два пальца, согнутые, нащупали ту точку, которая отправляла Гермиону в небытие. Она двигалась ритмично, безжалостно, и второй рукой сжимала её затылок, притягивая к себе для очередного поцелуя. Искры вспыхнули перед глазами Гермионы, когда разрядка накрыла её, как волна цунами. Она закричала - громко, не сдерживаясь, чувствуя, как тело выгибается, как конвульсии сотрясают каждую мышцу. Беллатриса смотрела на это сверху, не замедляясь, пока последние судороги не прошли. Тогда она наклонилась, поцеловала её в губы - почти нежно, почти заботливо - и прошептала: — Теперь ты моя. Гермиона лежала, тяжело дыша, и её тело всё ещё дрожало от пережитого. Синяки на бёдрах пульсировали, царапины на спине горели, укусы на шее саднили. Она закрыла глаза. Беллатриса откинулась на подушки рядом, притянула её к себе, укутывая в одеяло, и их дыхание постепенно выровнялось. — Белла. — тихо сказала Гермиона. — М-м? — Это.. это... — Это было честным. — ответила Беллатриса. Она провела пальцами по спине Гермионы, по тем царапинам, которые оставила сама, и улыбнулась в темноту. — И я не обещаю, что в следующий раз будет иначе. Гермиона уткнулась лицом ей в плечо, вдыхая знакомый запах - табак, духи, кожа, желание. Она знала, что утром пожалеет. Что завтра будет стыдно и больно, и на совещании в Визенгамоте ей придётся прятать шею под высоким воротником. Но сейчас, в тишине королевской спальни, слушая, как ровно бьётся сердце Беллатрисы, она думала только о том, что ни за что не променяла бы эту ночь на десяток спокойных, правильных, безопасных вечеров. — Белла, — прошептала она. — Что? — Я люблю тебя. Беллатриса замерла на мгновение. Потом её рука сжалась на талии Гермионы - сильно, почти до боли. — Ты не должна была этого говорить. — тихо сказала она. Беллатрикс уткнулся изящным носиком в макушку любовницы. — Но я сказала. — Плохо. Гермиона не ответила. Она просто придвинулась ближе и закрыла глаза, чувствуя, как усталость и покой накрывают её с головой. За окном занимался рассвет. Дворец просыпался, жизнь продолжалась, и впереди было столько неизведанных дней, сколько они смогут выдержать. Но этой ночью они были только друг у друга.