Моё прекрасное (не)счастье

Говорят, любовь живёт три года. Чимин в эту хуйню не верит, потому что три года живёт не любовь, а новый уровень раздражения, который освоил Юнги, когда видит сосущихся друг с другом младшего брата и своего лучшего друга на диване перед общим просмотром фильма. Вам, наверное, интересно, что произошло спустя столько времени? Ну, что ж… Юнги заработал нервный тик, Чонгук получил фингал, а Чимин… У Чимина академическая жопа и появление перманентного внутреннего нытья на очередную тупую лекцию брата. Вообще-то, никто не жаловался. Ладно, жаловался тут только Юнги, что абсолютно не понимал, как так вышло, что они не разосрались окончательно. Он в принципе не любил оставлять этих влюблённых дебилов одних, поэтому почти всегда, — обычно «почти» — это когда его не было дома, — прислушивался к громкому смеху из комнаты, часто указывал на пустой холодильник, забитую посудой раковину, — у них, к слову, появилась посудомоечная машина после переезда, — ворчал на раскиданное шмотьё Чона, который теперь полноценно переселился жить к ним и каким-то образом ещё не сдох от уничтожающего взгляда за эти три года. Юнги с его нервным тиком теперь дёргается не только глазом, но и, кажется, всей душой сразу, просыпаясь уже заранее злым, потому что поднимает его не будильник, а чужие, красноречивые скрипы кровати из соседней комнаты. Чимин, кстати, тоже не пальцем деланный. Он вырос. Конечно не только в плане возраста, это как раз было неизбежно, а в том, что если Юнги и пытался свято защитить его анальную девственность, то перспективы у его планов откровенно говоря дерьмовые, учитывая, как быстро Чимин посылал их нахуй вместе с инициатором. Бытовуха была максимально убогая, насколько может показаться убогой сама идея жить втроём. Чонгук человек сам по себе простой и лёгкий на подъём, поэтому не особо препятствовал сожительству с другом — говоря иными словами, у него не было выбора, — но, честно говоря, его самого уже начинало потихоньку подбешивать этот материнский инстинкт одной истерички с комплексом курицы наседки, которой выдали скорлупу вместо цыплёнка и сказали охранять. Иногда Чон смотрел на него и думал, что если бы у Юнги была возможность, он бы реально повесил на холодильник график: в 7:00 у нас завтрак, до 22:00 Чимина не трогать. Касается, кстати, и всего остального времени в промежутках, пока он спит. Что начинало конкретно подзаёбывать, это то, что Юнги действительно лез туда, куда не суёт нос даже воспитанная собака, когда слово «нельзя» хозяина для неё это значило «нельзя», блять, а не «нельзя» с намеренной провокацией косточкой перед носом и фразой «давай, тузик, я знаю, ты хочешь эту косточку, возьми её». Тузик либо по природе такой ебанутый, либо принципиально отказывался принимать, где заканчивалось «я волнуюсь» и начиналось «я заебал всех вокруг». Чонгук склонялся ко второму варианту. Потому что одно дело сказать один раз, ну два, ну три, если сильно приспичило, но ебать мозг каждому двадцать четыре на семь фоновым пиздежом и ворчаниями мало кому понравится. И адекватно Чонгук разговаривать с ним пытался, и какими только способами на него не воздействовал, чтобы этот придурок успокоил свою внутреннюю конченую мамашу, как будто Чимина насильно заставляют встречаться с Чоном, однако Юнги хватило ненадолго. На сутки максимум, после чего каждый день начинался одинаково. У любого человека терпение рано или поздно заканчивается. У Чонгука оно закончилось после выпускного Чимина, примерно через месяц-два, он на вскидку прикидывает, что это случилось ещё раньше, не будь Чон слишком толерантным другом, который по утрам стал принимать магний и укреплять нервную систему йогой — мыслями, что Юнги вроде не тупой, в конце концов какое-то понимание происходящего до него доходит. Нихера подобного. Представьте себе человека, который долбит лбом стену и пытается ей доказать, что стоять тут нельзя. Возвращаемся к тому, что фингал Чонгук получил сразу после, когда поставил такой же Юнги. Чимин ругался тогда сильно и громко, отчитывал обоих, прижимающих куски замороженного мяса к скулам и смотрящих на Пака побитыми щенками, которые случайно разгромили полквартиры и покусали друг другу хвосты. Жалко не было. Прощение просил Чонгук не у Юнги, а у Чимина, который игнорировал их недели две, выполняя базовые потребности в доме. Приготовить пожрать, потому что он всё-таки не тиран какой-то и кормить двух здоровых лбов, при всём нежелании это делать, придётся, ибо на перспективу оказаться на улице из-за сгоревшей хаты он не соглашался. Ну, хорошо, здесь немного играет эгоизм и потрясающая возможность побыть вредной задницей. Так дни и растянулись в недели. Ни Чонгук не разговаривал с Юнги, ни наоборот, зато Юнги теперь набивался на похвалу — пылесосил, проветривал квартиру, запускал стирку, мотался с шваброй по квартире и в прямом смысле сдувал пылинки со стеллажей. Кстати, на будущее гайд, как заставить ленивую жопу убираться, чтобы на тебя потом смотрели так, будто ты обязан научиться летать по воздуху, а не топтать намытый пол ногами. На Чонгука он так и смотрел. Самому Чонгуку было насрать, как на него смотрит лучший друг, который ещё, блять, почему-то оставался лучшим, не смотря на ежедневные попытки перестать им быть, судя по тому, как часто ебальники корчились от присутствия друг друга в этой квартире. Чон всерьёз задумался о переезде, когда нервов хватило поругаться из-за разбитой кружки. И снова подраться. Чимин даже не вышел из гостиной, где сидел за ноутбуком с наушниками в ушах, причём без музыки в них, и просто слушал глухие удары с матами сквозь зубы, думая, что, возможно, реально живёт с двумя идиотами, которые никогда не повзрослеют. Магний, если и вызывал какой-то эффект, то желание убить абсолютно точно подходило под это описание. Благо, что у Чонгука хватило мозгов отступить первым, потому что следующие пять минут Чимин уже слышал, как шаркает по паркету веник, собирая осколки посуды в совок. Вечером того же дня Чон открывает сайт с квартирами неподалёку от университета Чимина, куда он поступил на психолога. Теорию на практике Пак не применял — ему в достатке хватает учебных кейсов, разбора причин чужих ссор и примеров из собственной жизни с подробным анализом, как можно их решить без рукоприкладства. Психология психологией, а методы воспитания у каждого свои. Вот и Чимин воспитывает по-своему. Игнор он не одобряет, но вещь иногда полезная для самокопания и восстановления собственной эмоциональной батарейки. На этих долбоёбов Пак давно не злился. Как будто нет смысла злиться на то, что по факту растрачивает твои жизненные ресурсы, поэтому он выбрал весьма лёгкий и удобный способ абстрагирования, уйдя с головой в учёбу, чтобы догнать хвосты, сдать долги и закрыть сессию на отлично. Пока Чонгук не зажимает его в коридоре грубым, жадным поцелуем. Потому что соскучился. Потому что Чимин соскучился тоже, чтобы через десять минут оказаться объезжающим его твёрдый член и скулящим от бьющей по простате головки. Оба не знали, что секс после месяца демонстративного игнора может настолько изменить чужое восприятие. Не в плане, что он стал пресным и, упаси господь, скупым, скорее наоборот более эмоциональным и страстным до тактильных ощущений, когда дрожало не только всё тело, но и голос ещё какое-то время спустя нескольких заходов с интервалом в десять минут на перекур. Так что… да. Стабильность наступила не сразу. Скоро. Ушло два года на смирение Юнги, который научился разговаривать адекватно и просить так открыто при нём не сосаться. Нервные тики никуда не делись, корвалол не помогал седому от нервов недоразумению, психолог сам едва не решил повеситься от изливания бедной души, свечка в церкви за собственный покой вообще нихуя не изменила, зато бабка у входа почему-то внезапно начала креститься при виде него. В четверг, пятого марта, в канун своего дня рождения, Юнги мирится с Чонгуком под взглядом двадцатилетнего брата, стоящим над душой со сложенными на груди конечностями и ждущим, когда эти придурки с ссадинами на лице и синяками под глазами пожмут друг другу руки. Пролететь снова на полтора месяца игнора как-то не особо хочется, учитывая, что Чимин здесь единственный здравомыслящий человек, который теперь и проблемы решает по-взрослому. Пиздюлями, проще говоря. Недавно на холодильник он повесил график уборки в квартире, где расписал всё по дням и кто за что отвечает. Посудомойка, например, стала их главным достижением цивилизации и реально спасла оставшиеся нервные клетки Юнги, укладывающим посуду с такой осторожностью, с какой мать кормит новорожденного ребёнка грудью, а отец пытается не проебаться со своей ролью и не уйти в запой раньше, чем вырастит общее чадо. Чонгук смотрит на это существо и не понимает, как оно выжило до двадцати трёх лет, потому что если бы была олимпиада по доёбыванию, то Юнги взял бы золото, серебро и бронзу с призом зрительских симпатий сразу. Чимин, с зачатками здравого смысла, первое время ржал. Потом просто смотрел на это безумие и молча ахуевал с глазами по пять копеек. Лучше бы его брат дальше продолжал бухать и дрочить на порнуху, а не тяжело вздыхать на случайно неубранную на столе крошку. Юнги в бандане, с тряпкой в одной руке и шваброй в другой, выглядел как ёбнутый гибрид домработницы и спецназовца. Вечером девятого марта к ним на квартиру подтягиваются общие друзья Юнги и Чонгука. Поздравления сыпятся прямо с порога, дружеские хлопки по плечу и фразы «чувак, без слёз не взглянешь» с позиции человека, который смотрит на седую башку друга и прикидывает, сколько ему хватит, чтобы покрыться старческими морщинами. Ещё годика три? Слишком обнадёживает — Чимин ставит ставки, что меньше, чем через полгода, он будет подметать песок с пола. Чимин дышит Чону в шею и пьяно хихикает от щекотки чужих волос. Мажет губами по жилке и прикусывает участок на коже, стреляя в парня игривым взглядом. — Чимин, если ты не перестанешь, твой брат сожрёт меня живьём, — произносит ему на ухо Чонгук, пальцами медленно перебирая выбеленные пряди волос на затылке. Чимин снова перекрасился, и на этот раз блонд — его действительно удачное решение после бесполезной покупки очередного дорогущего аромадиффузора и набора свечей чисто для визуальной эстетики пространства. Юнги называет это деградацией и пылесборником. Особенно его ненависть закрепляется за тем симпатичным розовым хуем на полке в гостиной, стоящим вместо банальной пластмассовой игрушки, которую он был бы рад протирать от пыли больше, чем брать в руки вытянутую в характерную форму свечу. — Уже три года пытается, — снова мокро целует в шею, почти сразу на выдохе добавляя: — пока только взглядом давится. — Солнышко, мы обещали его не провоцировать, ты помнишь? — улыбается Чон, чувствуя, как у кого-то сильно подгорает очко. Знаете, по сравнению с тем, как сильно Чимин боялся собственного брата в подростковом возрасте, двадцатилетний Чимин контролирует чужую реакцию только возможностью в любой момент уйти из дома. От того, что привилегий во взрослой жизни у него стало больше, то и страха, как ни странно, стало меньше. Не в том смысле, что он не учитывает мнение Юнги и само его существование в семье, а в том, что теперь у него есть выбор, которым Пак активно пользуется. — Я соскучился, — в его интерпретации это слово может звучать разными формулировками. По Чонгуку он может скучать каждый день. По сексу с ним, в частности когда Юнги сидит в двух метрах от них, едва ли не каждую минуту. Потому что член в его заднице бывал больше месяца назад, в остальное время они тупо как малолетки прятались в ванне и на скорую руку друг другу передёргивали. — Очень вовремя ты соскучился, — тянет хрипловатое Чон со смешком, зная, как тело парня реагирует на его интонацию. Оно покрывается приятными мурашками и пускает сердце кататься шариком между внутренних органов, пока оно не попадёт в нужную лунку. — Тормозни немного. — Чонгук, — Чимин мягко отстраняется от его шеи, положив подбородок на собственное запястье, которое лежит на плече парня, и смотрит с таким взглядом, как будто он уже договорился с дьяволом о пересадке костного мозга. — М? — татуированная ладонь осторожно поглаживает спину сквозь белую футболку и замирает, когда Пак решает выпалить резкое: — Давай съедем отсюда? Прежде чем до Чонгука доходит смысл сказанного, он на всякий случай переспрашивает. Ответ не меняется. Пальцы чуть сильнее собирают складки на ткани одежды, съезжают ниже и останавливаются на пояснице. Он медленно выдыхает, возвращаясь из телесного контакта обратно в разговор, куда втягивается вопросом: — Давно об этом думаешь? — Чимин неопределённо ведёт плечом, опуская взгляд на уровень чужой челюсти, с которой до сих пор не слез кривой, пожелтевший развод синяка. — С того дня с кружкой, — то есть достаточно, чтобы окончательно закрепить в голове мысль о переезде. В этой квартире они ругались много. Пытались прийти к какому-то компромиссу разговорами, снова срались, потому что мнения расходились, мирились и снова ругались. Драки здесь стали слишком частым явлением, почему Пак неоднократно задумывался о собственном месте жительства, куда будет комфортно приходить и настраивать личную жизнь без очередных претензий своего брата. — И я хочу с тобой нормально трахаться, а не ныкаться по углам, чтобы тебя просто поцеловать. Проблема даже не в Юнги. В напряжении между ним и Чонгуком, без вариантов друг с другом договориться по-хорошему. Они бы, может, и жили спокойно, но спокойствие в этой квартире им всем только снилось. Это требовало слишком много условий, которые никто из них выполнять до конца не умел, в том числе и Чимин. Он не скажет, что сам отлично справляется с ролью в семейной жизни, за его спиной тоже есть достаточно косяков, но одно дело, когда ты делишь квартиру с любящим человеком и строишь своё с ним будущее, а другое, когда физически ты ничего сделать не можешь из-за постороннего лица рядом и тупо терпишь его присутствие. Чимин честно любит своего брата. Он желает ему счастья каждый день и надеется, что однажды Юнги всё-таки поймёт, как важно иметь личное пространство и часть жизни, которую пришлось урезать, чтобы подогнать её под чужой комфорт. Чонгук щёлкает Пака по носу, а затем с улыбкой тянется за коротким поцелуем в губы. Юнги на них не смотрит — его отвлекают разговорами по всякой херне, выпивкой, попыткой расслабить именинника и рассмешить позорными ситуациями из жизни. В конце концов, друзья будут. Они никуда не денутся, Чимин тоже останется рядом, просто теперь немного в другой среде и совершенно в другой обстановке. Ничего не изменится. Юнги обязан отнестись с уважением к выбору младшего брата и понять, что он счастлив с человеком, которого искренне любит. — У меня есть на примете квартира почти рядом с твоим универом. Пятнадцать минут езды. Без ремонта правда, но не думаю, что это критично, — Чонгук снова проводит ладонью по затылку Пака, играется с волосами и смотрит на него, захлёбываясь от красоты. Возмужал, стал увереннее, морально сильнее и крепче. С кожи сошли редкие высыпания, овал лица приобрёл симпатичную резкость, пропали щёки, глаза наполнились бесконечной глубиной. Он залипает на внешность мальчишки не впервые, но каждый раз по-разному. Свет от лампы цепляется за выбеленные пряди, делает их мягкими на вид, на ощупь же те давно пострадали от частого окрашивания. Чонгуку в нём нравится абсолютно всё, начиная от мыслей, заканчивая душой и телом. Чимин учится себя принимать и умеет получать комплименты, пусть до сих пор и не утратил привычку от них краснеть. Паку достаточно знать, что его любят. — Ты ездил туда? — он отлипает от его плеча, чтобы потянуться к столу за бутылками пива и передать одну Чонгуку, садится удобнее, подогнув одну ногу в колене и чувствуя позади обнимающую его руку. — Да. Неплохая однушка, — Чон делает глоток, продолжая: — Хозяин приятный. Сказал, что район спокойный, соседи добрые, жалоб пока не поступало, — он чуть съезжает задницей по дивану, откидываясь на спинку. — Какая-то старая мебель там осталась, ванная широкая и кухня рабочая, — перечисляет Чонгук. — Хочешь, можем съездить туда на выходных? — Хочу. Чимин хочет. Хочет совместную жизнь и уже представляет её в этой маленькой, однокомнатной квартире, где обязательно будет бегать котёнок по имени Чип, потому что так назовёт его Чонгук. Хочет спорить с Чоном за право пойти в душ первым, где в итоге закончится тем, что они всё равно окажутся там вместе. Хочет приходить домой уставшим, есть пересоленный ужин и улыбаться сквозь слёзы, чтобы не обидеть повара. Хочет готовить, иногда психуя, когда что-то не получается, а Чонгук будет таскать куски со сковородки и отхватывать за это по рукам. Хочет ругаться и заниматься сексом на любой поверхности этой квартиры, вкладывая в поцелуй каждое немое «прости». А ещё хочет вместе клеить обои, которые не понравятся Чонгуку, но у него не останется выбора на отказ, потому что они нравятся Чимину. — Ремонт сами потянем? — Потянем, — с ленцой отвечает ему Чон. К слову, ту квартиру, в которой три года назад жил он, действительно затопили, затем хозяйка повысила цену аренды почти в полтора раза. Чонгук далёк от богатой жизни, с золотой ложкой во рту ему родиться ещё не довелось, от родителей по-существу помощи никакой, поэтому тянул на собственном горбу как мог. Так всё, в общем, и получилось. С Юнги разделять бюджет было проще. Совсем скоро после выпуска из училища Чонгук нашёл нормальную работу, они подкопили денег и купили хорошую трёшку с ремонтом. Сейчас он в состоянии позволить себе жить отдельно и не считать каждую копейку перед тем, как купить еду или оплатить счёт. Другу он будет бесконечно благодарен, что помог не сдохнуть в одиночку, но пора бы уже задуматься о чём-то своём. — Он обидится. — Мне кажется, он наоборот будет счастлив, — оба смотрят в сторону улыбающегося Юнги, разговаривающего с Хосоком, что заговорит зубы любому человеку и заставит угорать до боли в боку. — Думаешь? — абсолютно разные вещи, когда вы обсуждаете свои планы вдвоём и говорите о них кому-то третьему в последнюю очередь. — Он переживёт, — Чонгук криво усмехается, уже заранее представляя выражение его лица и дёргающийся глаз от усилившегося процентов на тридцать нервного тика. И пока Юнги отвлекают групповым стендапом, Чон резко склоняется над чужими губами и лезет в рот языком, втягивая во влажный поцелуй. Чимин целуется хорошо. Он вообще много что делает хорошо за три года совместной, интимной жизни, быстро схватывая на лету, под каким наклоном лучше целовать, быстро или медленно, куда деть руки, чтобы себе было удобно, а Чонгуку приятно. Чон слепо ставит бутылку на пол и кладёт свободную ладонь на бедро Пака, сжимает, ведёт выше, пальцами проникая ко внутренней части и слыша его судорожный, шумный выдох носом. Тяжело остановиться, когда твои губы захватываются другими, язык дразнит, сплетается с чиминовым, углубляя поцелуй до пошлого щелчка слюны. Чонгук наклоняет голову, прижимается ближе и ведёт большим пальцем по внутренней стороне бедра, лаская кожу несдержанными касаниями. Чимину мало. Его потряхивает уже просто от того, как голодно Чон дышит, вдавливая Пака в спинку дивана. Собственные пальцы дёргают футболку на себя, сминая ткань на груди. — Хочу тебя… — выдыхает Чимин, на секунду отлипая от губ. — Пошли в комнату? — он просто по-человечески хочет нормально потрахаться, чтобы тело ломало от удовольствия, глаза закатывались в предоргазменной судороге, лёгкие забыли, как правильно функционировать, а звуки хлюпающей смазки порочили стены спальни и оставляли мокрый рисунок на коже. Он Чонгука хочет увидеть под собой с самым развратным видом, слыша грязный мат вперемешку со стонами и похвалой «ты так хорошо справляешься, солнышко. Вот так, двигайся, у-умничка, ох…». Блять… блятьблятьблять. Заткнись. — Надо потерпеть, — у него голос охрип, зрачки заполнили радужку, след от общей слюны сверкает на подбородке в приглушённом свете ламп. Чимин подушечкой большого пальца стирает влажное пятно и тянется к нему для поцелуя, прикусывая и оттягивая нижнюю губу, чувствуя на языке холодное металлическое колечко. — Знаете, мне, конечно, нравится смотреть бесплатное порно и всё такое, но гейским контентом я пока ещё не увлекался, — раздаётся громкий, довольный возглас Хосока, сидящего в кресле с бутылкой пива в руке. — Вы хотя бы, ну… сядьте так, чтобы я видел, что ли, а то Чонгук весь обзор закрыл. Мне, может, тоже интересно. Всё-таки первое место в ряду, — Чонгук коротко цокает языком, которым медленно проводит по прокушенной губе, и грузно откидывается на спинку дивана. — Пошёл ты, — Чимин хочет кончить почти также, как и направить словесным потоком нахуй всех здесь присутствующих. Он утыкается лбом парню в плечо, пряча возбуждённый взгляд и обречённый мат сквозь зубы, вынужденно проглатывая желание психануть и свалить из гостиной к чёртовой матери. Ему хватает взгляда Юнги, которым их обоих одаривает неприязнью и брезгливостью — к ним за три года успеешь привыкнуть, когда вы живёте под одной крышей и буквально делите быт на троих. Стоит отдать ему должное, что терпеть выходки этих пубертатников нужно очень постараться, потому что не каждому понравится, как в двух метрах от тебя один другому слюни переливает. Как минимум, теперь он не хочет Чонгука убить. Возможно, зашить ему рот, но это уже так, мелочи. Если подумать, то прогресс колоссальный. Юнги даже добавить нечего — вздыхает настолько тяжело, будто молитва бабки у порога в церковь всё-таки помогла просьбой спасти и сохранить. Хер знает кого, правда, — самого Юнги или её, но, судя по всему, спасать из задницы ушатанную нервную систему пришлось у обоих. Человек — существо адаптивное ко всему. К тому, что лучший друг лижет глотку его младшему брату, не особо, конечно, сопротивляющемуся, смириться просто приходится. — Я, кстати, не против продолжение увидеть, — Хосок не куколд и далеко не фетишист со странными наклонностями. Иногда юмор определяет человека — он же им торгует. — Господи, заткнись, — вклинивается Юнги, закатывающий глаза, которые при всём желании переехали бы жить в черепную коробку. — Вообще-то, рот мой основной источник дохода. Хочешь, чтобы я заткнулся, можешь поселить меня у себя, — невинно поигрывает бровями он, прикасаясь губами к горлышку бутылки. — Ещё одного дебила моя башка не выдержит, — иногда Юнги кажется, что он тут единственный адекватный человек, по ощущениям постаревший на десяток лет вперёд. Если и было, что располагало его к пенсионному возрасту, это непосредственная седина и хронический алкоголизм. Ну, на данном этапе ещё и недостаток сна, что аж смотреть жалко. — Ты просто давно не трахался, вот и бесишься, — ставит ему диагноз Хосок и меняет пустую бутылку пива на виски. — Если ты так завуалированно предлагаешь себя в качестве проститутки, я, пожалуй, не буду трахаться ещё столько же, — было ли это прямым оскорблением в сторону Хосока или нет — самому Хосоку насрать. Ему, как и Юнги, нужно всего ничего для плевка в социум: например, выебать мозги окружающим, только один это делает невербальным способом в частности, а второй привычкой пиздеть без дела и травить местные петушиные шутки. — С таким настроением тебе бы даже проститутка не дала. — Ради всего святого, Хос, уймись, — Хосок и правда затыкается, не через секунду после просьбы, но, в конце концов, это происходит для спокойствия всех, когда его внимание забирает Тэхён с предложением выйти покурить на балкон, иначе они бы так и кидались в друг друга саркастичными репликами, как шариком для пинг-понга. По сути, ничего не изменилось, однако стало немного тише, учитывая громкость музыки по сравнению с громкостью чужого голоса и смеха, выделенные именно на ту аудиторию, которая обязана морально переваривать их наличие в одном человеке. — Вы такие мерзкие, — у душного Юнги снова находится причина открыть рот и сморщиться, но это скорее от влитого только что спиртного, чем от самой озвученной мысли, хотя Чонгук, по своему скромному мнению, может ошибаться. — Рады стараться, — Чон специально провоцирует друга ладонью на бедре Чимина, будучи настолько непредсказуемым пьяным, насколько и трезвым в одинаковой ипостаси. Если бы у Юнги была способность убить взглядом, он бы быстро научился стрелять глазами по-македонски. — Так, закончили, — командует младший Пак, стряхивая руку, уже нагло ползущую вверх, и отсаживается на другой конец дивана. Немногим позже квартиру оглушает трель дверного звонка. Все трое переглядываются, Чонгук скептически выгибает бровь, смотря на друга с таким лицом, будто тот вынужден достать из карманов объяснения, однако на деле Юнги только поднимается с пола и, поправляя штаны, идёт в прихожую. Чимин непонимающе косится, хмурит брови и почти сразу переключает внимание на чужой телефон, где меняет песню на что-то более сносное, чем очередной трек Эминема. Не то чтобы он имел что-то против этого исполнителя, но когда ты на репите слушаешь одно и то же, потому что вкус у Юнги откровенно дерьмовый — ему лень искать что-то новое — начинает раздражать. В плейлисте Чонгука всякий шлак — начиная от джаза, заканчивая каким-то инди, под который либо обдалбываются, либо трахаются — совмещать приятное с полезным тоже особо никому не мешало. И если уж заговорили о музыке, то дерьмовый вкус не только у Юнги. Сам Юнги, что встречает гостью с очевидными дружескими объятиями, далеко от звания «говно» не ушёл. Пригласить бывшую Чонгука — вот, что подтверждает классический образ долбоёба. Каблуки негромко стучат по паркету, слышно, как девушка аккуратно разувается, одновременно перекрикивая музыку звонким смехом. Надолго в коридоре они не задерживаются и уже выходят в зал в приподнятом настроении с бутылкой виски и тремя разноцветными воздушными шариками, которые Юнги отпускает, как только ставит алкоголь на стол. Чонгук в ахуе. Ровно настолько, чтобы у Чимина возникли вопросы касательно всей ситуации в целом, но примерно догадываться, что Юнги ненавидеть можно ещё больше, чем любить. У брюнетки, по всей видимости, никаких претензий. Она присаживается в кресло, где недавно сидел Хосок, и принимает стакан с соком, брякнув слова благодарности. Из колонок играет Джастин Бибер, припев песни догоняет хор выпивших ребят. К Чонгуку с запозданием приходит, что к нему обращаются, но самой инициативы отвечать на приветствие у него нет. — Что она здесь делает, Юнги? — хриплая интонация тонет в хрусте собственных фаланг пальцев — Чимин прекращает ими щёлкать, когда понимает, что звук раздражает не только его. — Какие-то проблемы? — он проглатывает терпкий глоток виски, на секунду сморщившись и сжав влажные губы в тонкую линию. — Кого угодно, блять… — Чонгук, я не кусаюсь, — девушка сидит так, будто не её сейчас обсуждают в третьем лице, и безобидно посмеивается, прикладываюсь к стакану с напитком. Она спокойна и собрана, выглядит лет на двадцать, может, чуть старше Чонгука, сама по себе вызывая чувство какого-то превосходства и уверенности. Чимин отмечает, что внешность приятная, возможно, ей подошло бы сниматься в какой-нибудь дораме или на обложке журнала как модель брендовых сумок из коллекции «Gucci». — Мы с тобой не знакомы. Ты же Чимин, верно? Меня зовут Йеджи. — Юнги, можно тебя на минуту? — предложение в целом звучало больше как на не имеющую необходимость на него отвечать. Чонгук бесится скорее не из-за самого присутствия здесь объективно лишнего человека, а потому, что его даже не предупредили о его приходе. Между ними и без того отношения испорченные, что, впрочем, даже не вина Чона, но менять что-то по своей инициативе он точно не станет, судя по количеству попыток. И речь никак не относится к связи с Йеджи. Чимин вдруг ловит себя на мысли, что ещё ни разу не обсуждал тему отношений, поэтому по сути он не знает почти ничего о его прошлом. Собственным опытом Пак особо не похвастается, кроме единственного поцелуя, из-за которого пришлось с воображаемым комом во рту объяснять, что он совсем не мальчик натурал. Не трудно прийти к выводу, что Йеджи никто иная, как бывшая Чонгука. Чимин это довольно быстро догоняет, в конце концов они вместе три года, по мимике и повадкам давно научился считывать то, что словами Чон предпочитает не оформлять. У него всё на лице написано, когда он выходит в коридор, насколько прилипло к нему раздражение и усталость, которые напоминают разжёванную стекловату, что по сравнению с обычным его состоянием выглядит, как климакс выгорания. Пак провожает спину Юнги взглядом, нехотя плетущимся вслед за другом, и думает, сколько всего, несмотря на годы, прошло мимо него просто потому, что ему банально не давали повода в чём-то усомниться. Ревность в принципе отвратительный спутник по жизни, но если заглянуть немного назад, перед тем как по настоящему замутить с Чонгуком, ревность показалась ему на тот момент самой мерзкой гнойной болезнью из-за уязвлённых чувств влюблённого мальчишки. Попробуй объясни накручивающему себя подростку, откуда на шее у Чонгука синяк и почему тот хихикает, смотря в телефон и прикусив нижнюю губу. Самое дерьмовое, что до сегодняшнего дня Чимина вполне устраивала позиция общего игнора о прошлом. Если бы Чон хотел, то поделился. Пака это не касается — такого мнения придерживался Чимин и, по сути, сам же себя в этом убедил. Меньше знаешь — крепче спишь, не задаёшь вопросов — не получаешь ответов, которые тебе могут не понравиться. Сейчас складывается несколько иная точка зрения на ситуацию. Не то чтобы мир перевернулся, однако его собственный как минимум спотыкается абсолютно на ровном месте и балансирует на каких-то противоречивых ощущениях, выскочивших, как чёрт из табакерки. Затылок чешет неприятная, скользкая мысль, что ревнует он сейчас откровенно по глупому. Совершенно абсурдная и такая нелепая, что впору было бы дать себе пощёчину. Потому что Йеджи ничего не имеет к тому формату отношений, к которому относится Чимин, и если бы она так пристально не выдерживала с ним зрительный контакт, Пак, может, и забыл о том, что раздражаться действительно не за чем. — Вы вместе? — догадывается девушка, выдавая реакцию вопроса провокационной ухмылкой. — А похоже? — он искренне не хотел, чтобы прозвучало это как-либо агрессивно, но напряжение читается не то что во взгляде и интонации, — в самом теле. Всякие вопросы впредь отпадают по ходу того, как резко меняется обстановка в гостиной. Йеджи с тихим смешком ставит бокал на стол и откидывается на спинку кресла, покачивая в такт давно сменившейся музыке ногой. — Как мило, — звучит от неё елейным тоном с очевидным сарказмом. — У тебя такое выражение лица. — Какое? — Ну, знаешь… — та задумчиво кривит губы, промычав что-то нечленораздельное. — Будто воображаешь себе, как громко ломается моя шея. — У тебя богатая фантазия, — открещивается Чимин, не особо меняясь в голосе, но взглядом опускаясь к пальцам, что ногтями отдирают наклейку от стеклянной бутылки пива. — Ты забавный, — после короткой паузы, Йеджи так или иначе склоняется к тому, что Паку становится дискомфортно находиться в её обществе, учитывая даже не само спонтанное знакомство, а то, что его вообще не должно было случиться. Видеть человека, который когда-то имел связь с твоим парнем, не самое приятное чувство, потому что мысли, будь они прокляты тысячу раз, из головы выгнать не получается, как бы ты не старался своё воображение заткнуть. Накручивание — самая хуёвая и максимально отвратительная черта характера. — Расслабься, я не отбивать парня у тебя пришла, а к другу на день рождения. — Почему-то за три года ты ни разу не вспомнила о своём друге, — он специально делает акцент на последнем слове, про себя отмечая, что девушка нисколько не смутилась претензией. — После разрыва с Чонгуком моя жизнь не стояла на месте, если тебе вдруг интересно, — Йеджи снова тянется к столу за бокалом с соком и делает из него мелкий глоток, просто чтобы смочить горло и дальше продолжить: — Поверь мне, если бы ты три года провёл в Германии, то вряд ли бы сидел и отслеживал даты по календарю, а Юнги, как мы оба знаем, не слишком привередливая зараза, чтобы заморачиваться с такими вещами, — она медленно ведёт большим пальцем по ободку стакана, поднимая уголок губ в неприятной усмешке. — Знаешь, мы с Чонгуком хоть и не вместе больше, но он по-прежнему для меня остаётся родным человеком, учитывая наше общее прошлое. Однако… я ожидала другого. — Тема резко меняется. Чимин втягивает носом воздух, вскидывая взгляд и замечая совершенно, с одной стороны, кажущуюся очаровательную улыбку, которая начинает подстёгивать соблазн ответить чем-то грубым. Его уязвлённое эго попытались задеть, оскорбить провокацией и чужими ожиданиями, которые не оправдались в силу его собственной, блять, независимости от этих самых ожиданий. Не её дело, кем он должен был оказаться, — папой Карло, нимфой или ёбаным всадником без головы для сравнения с тем, что у неё осталось в памяти. Чимина изнутри жрёт желание поставить человека на место, доказать, что какие бы перспективы у Йеджи на Чонгука не были, он в первую очередь человек, который тоже имеет право на счастье. — Не строй иллюзий, если не хочешь в них разочароваться, — его голосом сейчас можно бумагу резать и пичкать в костёр вместе с дровами до разгорающегося пожара. — Твои проблемы, что ты сама себе придумала красивую картинку. — Ого, — Йеджи прыскает, а затем громко смеётся, на секунду запрокидывая голову. — Ты бесишься из-за того, что у тебя по жизни самооценка низкая, поэтому убедить себя пытаешься, что такого, как ты, ему достаточно? Чонгук не особенный, чтобы ему на блюдечке с золотой каёмочкой подавать кого-то откровенно до жопы вылизанного, но Йеджи почему-то это не особо понимает, ставя его в параллель с кем-то вроде идола. Чимин не спорит, он и сам смотрел на Чона, как люди обычно на луну смотрят, но он по-прежнему такой же человек, как и многие представители живых существ, которые вступают в отношения, заводят семьи, трахаются, рожают детей и просто, блять, живут в своё удовольствие. Пака раздражает сама постановка вопроса, будто до Чонгука нужно дотягивать и рядом с ним соответствовать, чтобы удовлетворять чужое пространство и физически, и ментально. — Да? Тогда пораскинь мозгами и задайся вопросом, почему он от тебя ушёл. Её улыбка медленно стекает с губ, пальцы на стакане предсказуемо сжимаются, взгляд становится потерянным и одновременно серьёзным настолько, насколько позволяет лицо Йеджи держать маску контролируемого равнодушия, когда по факту за ней прячется наигранная уверенность и задетое самолюбие. Смеётся тот, кто смеётся последним, — так вроде говорят? Фраза у девушки, похоже, вместе с проглоченным воздухом застревает где-то в трахее. Чимин этой заминкой пользуется также нагло, как она пару минут назад сочла правильным влезть со своим непрошенным мнением и комментариями по поводу идеальных отношений. Дураку будет понятно, что Йеджи специально пытается подбить Пака на естественную злость и закомплексованность, чтобы у него не осталось сомнений, что Чонгук им в своих интересах пользуется. — Совет на будущее, когда будешь вмешиваться в чужую жизнь и говорить об ожиданиях, вспомни, что сама ты их не оправдала, иначе не сидела бы напротив меня и не пыталась мне что-то доказать. Веселись, — Чимин допивает остатки горчащего на языке пива и с громким стуком ставит бутылку на стол, следом поднимаясь на ноги. Неизвестно, кто там кому морду набивает, пока он чешет языком с этой расфуфыренной овцой, обиженной, что ей предпочли член. Возможно, это совсем немного тешит самолюбие, но спокойнее от присутствия бывшей девушки Чонгука точно не становится. Условно придраться не к чему. Будь она хоть триста раз кем-то вроде идеальной модели с картинки, это не меняет ни её характер, ни отношение Чона к ней, который, кстати, тоже впервые с парнем, но почему-то по ощущениям до Чимина он пользовался одновременно и библией, и справочником «как порядочному натуралу понравиться гею девственнику». С почином, хули. Чимин находит Чонгука, зажимающим уголком губ сигарету и выдыхающим дым в приоткрытую створку окна. Юнги возле него в той же позе, только опирается плечом о стену, стряхивает пепел в стеклянную банку с окурками, являющейся импровизированной пепельницей, и что-то спокойно другу отвечает. Пространство наполнено тусклым светом луны из-за затянувших её туч и редкими вспышками проезжающих во дворе фар автомобилей, растекающимися по графитовым обоям и задевающими половину кухонной зоны. Чимин задерживается у косяка, забывая выдохнуть, поэтому ненароком давится, когда лёгкие начинает припекать. Обрывки фраз едва до него долетают, рассыпаясь на какие-то отдельные глухие частицы звуков, смешанных с приглушённой музыкой из гостиной. Гораздо спокойнее и парадоксально напряжённо становится, когда Юнги тихо смеётся над репликой Чонгука, выдыхающего дым тонкой струёй под что-то сказанное в ответ. Пак морщится от того, как странно это выглядит со стороны. Слишком… непривычно, что ли. Когда Юнги докуривает, то заглядывает себе через плечо, где у входа замечает зависнувшую фигуру брата, и, тяжело вздохнув, что-то говорит Чону, прежде чем молча покинуть кухню. Они остаются вдвоём в том понимании молчания, которое обычно называют «неловким». Если бы Чимин умел читать чужие мысли, то сразу бы пришёл к выводу, что Чонгук и близко не чувствует что-то похожее между ними. — Что она сказала тебе? — прямо задаётся вопросом Чон, отталкиваясь от подоконника и разворачиваясь к нему спиной, чтобы опереться о край поясницей. Чимин делает несколько шагов вперёд, на данный момент представляя из себя зажатую пружину, скованную злостью и перманентным желанием показаться увереннее. Внутри сидит что-то непонятное. Он не объяснит, почему хочет разрыдаться: потому что на секунду поверил ей на слово или потому что Йеджи действительно удалось найти больное место и сковырнуть там, где годами копился каждый его комплекс, страх и привычка сравнивать себя с другими. — Ничего особенного, — врёт Чимин, забираясь задницей на стол и следом добавляя: — так, хуйню всякую, — если бы они встречались гораздо меньше трёх лет, то Чонгук, может быть, ещё поверил, однако не тогда, когда прошло именно столько, что позорнее всего было бы ошибиться. — Я не слепой и не вчера родился, — он слишком хорошо знает его лицо, чтобы купиться на этот тон и дёрганое поведение. — Не пытайся разобраться самому, если знаешь, что можешь себя накрутить, — Чимин сидит какое-то время молча, покусывая нижнюю губу и неосознанно мотая ногой, а затем тяжело вздыхает, опуская подбородок к груди и сутулясь так, что кажется совсем маленьким. — Она сказала, что ожидала другого, — выдавливает из себя Пак, глядя куда-то под ноги, где расстояние от пола в данную секунду увеличивается раза в два. Он хочет спрыгнуть, провалиться под доски и желательно никогда не пытаться выбраться наружу, потому что страх собственной неудачи пугает его гораздо сильнее, чем сами слова Йеджи. И дело никогда не было только в ней. Она всего лишь случайно ткнула пальцем туда, откуда ежедневно приходилось вытаскивать эту тупую, навязчивую занозу, которая погрузилась лишь глубже, пока о ней в какой-то момент просто не вспомнили. Йеджи оказалась удобным напоминанием о том, насколько сильно Чимин себе не нравится. Ему всегда советовали пересматривать взгляды на ту или иную ситуацию, но когда от неё зависит твой любимый человек и ваши с ним отношения, это всегда срабатывало в обратную сторону. Ситуация управляла тобой, а не ты ей. Чимину страшно потерять не из-за самого факта одиночества, а из-за ощущения, будто после него не получится смотреть ни на кого иначе. И хуже всего то, что он вообще не представляет свою жизнь как-то по-другому. — Чимин, — Чонгук, давший собраться с мыслями и унять тремор в конечностях, заговаривает первым. — если бы я хотел кого-то другого, я бы даже не думал о том, чтобы снимать хату для нас двоих, — он тушит бычок о внутреннюю стенку банки с тихим, почти беззвучным треском. — Зачем мне ожидания других, если у меня образовались свои? — Чон отталкивается от подоконника, делая пару коротких шагов в сторону парня, и становится вплотную между ног, положив правую ладонь на чужое левое бедро, обтянутой свободной тканью спортивных штанов. — Я просто… — Чимин сейчас слишком остро нуждается в кислороде. Вместо воздуха внутрь попадает горький табачный запах, дешёвое пиво и хлопок с постиранной футболки. — Меня, блять, разрывает, что она сидит там, утверждая, как хорошо тебя знает. И я прекрасно понимаю, что между вами уже давно ничего нет, но это… Я не знаю, как объяснить, я просто… — Ты ревнуешь. — Что?.. — Ревнуешь, маленький, — усмехается Чонгук на выдохе, клюя в надутые губы, а рукой добирается до его тазовых косточек, чуть сдавливая туловище татуированными пальцами через одежду. — Я не ревную, — Пак в упор отказывается принимать очевидное даже когда губы Чонгука касаются места за ухом. Прикусывает хрящ, слегка потянув на себя продолговатую серёжку. Индастриал он сделал около двух месяцев назад по глупости, о которой пока что ни разу не пожалел. Вряд ли это случится, учитывая то, с каким трепетом Чонгук уделяет внимание любой части его тела. Чимин судорожно выдыхает, когда Чон пускает цепочку мокрых поцелуев по шее, заставляя парня наклонить голову в бок. — Рассказывай мне больше, — хрипло шепчет Чонгук в пульсирующую жилку и, увлёкшись, смыкает зубы на дёрнувшемся кадыке. Чимин на секунду прикрывает глаза, сведя брови к переносице от сладкой, приятной боли, и погружает пальцы в растрёпанные волосы на чужом затылке. — Ты это специально… — Веди себя тише, — сипит Чон, укладывая ладонь на его пах. Второй рукой он забирается под майку, кончиками пальцев огладив поясницу, и распускает букет мурашек, где рисует воображаемые звёзды. Крошечные, обласканные узоры, скромно прячущиеся на выгнувшейся спине, растекаются по коже. Чимин не выдерживает. Его клинит, когда губы с колечком на нижней ловят беззвучный стон от проникнувшей под боксеры руки на собственном члене, ногтём большого пальца собирающей выступившую на головке смазку и растирающей по всей длине. Чимину мало. Он дёргается, всхлипывает в жадно раскрытый рот, царапает шею, путается в языках и спотыкается на выдохе. Пак хочет задыхаться и гореть, гореть и плавиться, стать грёбаной мурашкой на теле, вторгающейся в гортань слюной, шрамом на его лице, блядской сигаретой — кем или чем угодно, лишь бы пить Чонгука бесконечно. Чимину мало скрытного, пубератного дрочева. Он хочет быть выебанным на собственной постели, громко стонать и глубоко заглатывать. Ох, боже, Пак сейчас… — Чонгук… — хрипло срывается с его губ, прижавшись лбом к его плечу, куда тот выпускает тихое, грязное признание: — Я хочу тебе отсосать… — Чон, в общем-то, не особо против. Смотреть на разбитого Чимина сверху отдельное, практически маниакальное удовольствие, провоцирующее на самые беспорядочные, извращённые мысли от понимания, что именно он когда-то был хорошим младшим братом, отличником в школе и влюблённым девственником, сейчас ни капли не стесняющимся озвучивать свои желания вслух. — Хочу… прямо сейчас. — Ты ведь ещё не кончил, — Чонгук поднимает его голову, и взгляд у Пака просящий, умоляющий, затянутой необходимостью сделать ему приятно. Кулак на члене по-прежнему не замедляется, и от этого Чимину дурно. Плохо-хорошо, хорошо-плохо, невероятно жарко и неловко от хлюпающих звуков смазки в тишине кухни. Пиздец, одним словом. Честно говоря, срать он хотел на собственный оргазм, когда перед тобой стоит человек, это слово напрямую олицетворяющий. Секс Чонгуку идёт. В подёрнутых похотью глазах Чимин задыхается. Губу кусает, смотрит на парня и брови заламывает, когда пальцы в крепком кольце пару раз проводят по члену и резко соскальзывают с мокрой головки, инициируя громкое мычание из сдавленного стоном горла. Чимин даёт себе минуту, чтобы прийти в себя и неуклюже подняться со стола, ножки которого под его весом жалобно скрипнули, а бутылки на столе звонко стукнулись друг о друга. Они меняются местами, и Чонгуку приходится немного наклониться для глубокого поцелуя, прижавшись поясницей к краю мебели и удерживая чужой затылок, грубо сминая светлые волосы в кулаке. Чувствовать правильного мальчика, возбуждённо отвечающего на поцелуй поскуливанием, всё равно, что хотеть кончить и не иметь ни одной возможности это сделать. Чимин тянется руками к низу, слепо расстёгивает ремень, вжикает молнией и выталкивает пуговицу из петли, сбрасывая джинсы вместе с нижним бельём. Искусанная голодным ожиданием плоть выбирается наружу, на влажной головке блестит капля предэякулята. Чонгук тихо выдыхает в чужой рот, прикусывая полную нижнюю губу Пака, и напоследок мажет по ней языком, потому что тот не думает, когда садится на прохладный паркет коленями, опуская вспотевшие ладони на его бёдра, и упирается взглядом в знакомую татуировку «соси прощения» аккуратным почерком. Он прижимается языком к паху, приподняв край футболки чуть выше пресса, и обводит слова горячим, мокрым кончиком, заставляя Чона до белых костяшек вцепиться в угол стола. Текст на коже, когда-то казавшийся Чимину верхом стёба и пьяной глупостью, сейчас ощущается грязной роскошью его касаться. Он криво улыбается, целуя в щетинистый лобок, а затем ловит налившуюся красную головку губами, плавно перемещая ладонь на твёрдый член с пульсирующими на нём венками. Пак погружает его в рот медленно, до вздрогнувших бёдер и к чертям собачьим сбитого дыхания, подаётся вперёд, заглатывая до середины и почти сразу отстраняясь назад, чтобы оставить лишь головку, вокруг которой в красивом «о» растягиваются мягкие губы. Чонгук откидывается затылком назад с низким стоном, когда Чимин посасывает неторопливо, затыкая кончиком языка уздечку. У Чона в буквальном смысле сводит челюсть. Его трясёт, в ушах стоят пошлые звуки чавкающей смазки и вибрирующие коротенькие стоны Чимина, который от наслаждения сосёт член так, будто это сладкий леденец на палочке, а не обтянутая тонкой кожей человеческая часть тела. — Возьмёшь глубже, солнце? — обращается в какой-то момент к нему Чонгук, заведя прядь волос за ухо и смотря на парня с таким обожанием, что любая, блять, скотина в его прошлых отношениях позавидовала бы тому, как аккуратно ложится зависимость на лицо любимого человека. Глубокий, вакуумный вдох тонет в развратном, мокром причмокивании. Горло распирает от объёма, ресницы пачкаются в слезах. Он упрямо толкает член за щеку, двигается дальше и упирается носом в лобок, не разрывая зрительного контакта. Чонгук ломает голос о грязное, несвязное «блять» и с шипением сквозь зубы запускает пальцы в обесцвеченную макушку Пака. У Чимина низ живота заполняет тугая, тянущая боль, потому что ему мало просто сосать. Ему нужно жрать этот оргазм с двух сторон, чтобы мозги окончательно вытекли из ушей, а сознание разбилось о жидкую слюну на члене. Рука немного дрожит, когда он тянется к собственной промежности, чтобы грубо забраться под резинку и начать дрочить себе в такт ускорившейся голове. Пальцы сжимают сочащуюся плоть, контраст обжигает огромным членом во рту и резкими фрикциями ладони. Чимин давится, когда слышит скрип двери, но не останавливается, даже если бы там оказался Юнги, что дай бог от увиденного не словит инфаркт. Он скашивает взгляд в проём, откуда на кухню попадает жёлтая полоска света из коридора, и жадно втягивает головку, свободной рукой стимулируя длинный ствол Чона. Йеджи застывает в узкой щели, с лица которой мгновенно сползает спесь, запечатывая выражение абсолютного недоумения и секундной растерянности перед тем, как услышать грудной стон Чонгука и хлюпающий звук смазки. Чимин сжимает губы сильнее, сглатывая вспенившуюся слюну с членом во рту, и сам же хнычет от ощущения тяжести на собственном языке. В глазах замирает непередаваемый шок, когда Пак буквально начинает трахать себя в рот, насаживаясь на всю длину. В голове ни капли стыда за развратный вид, ни совести за похотливый взгляд, потому что пока Чонгук сбито дышит над ним, путая пальцы в волосах, и шепчет ласковое «умничка», не пытаясь перехватить инициативу, ему плевать совершенно на всё. Челюсть ноет, горло распирает и точно будет болеть завтра. Рука на члене ускоряется, Чимин тихо стонет, судорожно выдыхая на низ прерывисто трепещущего живота, и чередует скорость, двигая головой то медленно, оставляя во рту лишь кончик и обводя языком по кругу, то быстро, срываясь на глубокие, вакуумные толчки. Чон сильнее вжимается поясницей в край стола, перекладывает руку на его горло и чувствует, насколько туго оно обхватывает орган. Пиздец просто, это просто… — Твою мать, Чимин… потише, — задыхаясь, хрипит Чонгук, скользя ладонью по сухим спутавшимся волосам. Пак не видит почти ничего. Перед глазами силуэты размываются в блики, брови ломаются от влажных мокрых шлепков кожи о мокрые губы, испачканный в липкой смазке кулак надрачивает себе сильнее, двигается вверх-вниз, вниз-вверх, напоминая о себе лишь нетерпеливым желанием кончить. Когда Чимин переводит взгляд обратно на дверь позади Чонгука, Йеджи уже нет, а за ней пропадает и тонкая щель. — Блять, солнце, я сейчас… Пак тоже сейчас. У него минут пятнадцать уже как «сейчас» и ни одной грёбаной секунды продержаться дольше. Это счастье, что он вообще не кончил так скоро, хотя ставки были именно на это. Стенки горла конвульсивно сжимаются вокруг чужого члена, отвечая на каждый плавный толчок неосознанным, животным спазмом. Чонгук потрясающе трахается. Он хороший друг, великолепный любовник и надёжный человек, с которым страшно не бывает даже в периоды бытовых ссор и мыслей о будущем. С ним не всегда понятно, но до одури правильно, и Чимин действительно рад, что и в горе, и в радости у него существует такое чудовище размером со светлую душу и грязный язык, матерящийся потому, что цензурными словами некоторые действия описать тупо нереально. Дело не только в сексе. Чимин правда ревнивая истеричка, но Чон каким-то непостижимым образом умудряется эту истерику успокаивать. Он по жизни ходячий парадокс, сотканный из стереотипного мышления, которое в итоге опровергается адекватным отношением к человеку. Из той серии, что не всегда ожидаешь увидеть к себе именно тот искренний интерес от парня, который выглядит так, будто способен переехать тебя асфальтоукладчиком и даже не заметить. Чонгук — это про огромные татуированные руки, грубо оттягивающие волосы во время минета, в то же время нежно убирающие со лба прилипшие пряди. Это про молчаливую заботу, навязчивое внимание и непосредственное желание Чимина иногда придушить. Ему жизненно необходимо границы клеймить зубами, а в засосах оставлять импровизированное «осторожно, злая собака». Пак для него не капризный ребёнок. У него не идеальный характер, однако огромное сердце, в которое любви по размеру вложено в одинаковом количестве. У Чимина хватит на всех, но отдаёт он её только Чонгуку, отплачивая ему эгоистичной преданностью и вывернутой наизнанку привязанностью. Бери, Чонгук, пользуйся. Храни и оберегай, оберегай и властвуй. Чимину для тебя ничего не жалко. Горячая ладонь на шее Пака слегка надавливает, и эта тяжесть ощущается невероятно заземляюще. Он вскидывает взгляд наверх, сбиваясь на рваный, хаотичный ритм движений руки на собственном члене, и проситпроситпросит… Чимин громко мычит, забившись в оргазменной судороге и кончая на пол, пока Чонгук перенимает инициативу на себя и глубоко трахает бёдрами его рот, загоняя ствол в тесные стенки втянутых щёк, мажа головкой по ребристой поверхности нёба и проталкивая член по самые яйца до звонкого шлепка о мокрый подбородок. Пак захлёбывается. Его вообще, кажется, уносит в мир, где единороги ебутся и зелёные гоблины становятся розовыми, потому что кислородное голодание одновременно со взрывом в паху выдаёт такую здоровую синестезию, что в глаза вместо кухни реально начинают бегать неоновые черти. Чимин перестаёт понимать, в какой момент Чонгук замирает полностью. Он зажмуривается до белых маслянистых пятен, держится липкими пальцами за его тазовую кость и чувствует выстрелившую густую порцию вязкой семени в зажатое, конвульсивно сжимающееся горло, послушно проглатывая всё, что ему дают, пока Чона продолжает трясти в затяжном, почти болезненно-приятном оргазме. — Как ты? — хрипло выдыхает ему в макушку, освободив чужой рот, который про способность говорить нормально забудет на пару дней точно. Лицо Чимин заляпано в слюне и поте, но на губах расплывается сытая, абсолютно удовлетворённая улыбка. Он сидит на пятках, прижавшись лбом к чужому бедру и дышит со свистом, ощущая на голове аккуратное поглаживание чонгуковой ладони. Сразу становится так легко-легко на душе, как будто не его только что грубо выебали в самой унизительной позе. — Всё хорошо, — Чимин на ватных ногах пробует подняться, помогая Чонгуку застегнуть джинсы и разгладить футболку, а сам выглядит максимально помятым, пьяным, довольным, как ребёнок, впервые увидевший на витрине любимую конфету. — Ну ты и зараза, конечно, — ласково, без капли злости, обзывается Чонгук, проводя большим пальцем по его щеке, чтобы убрать капли смазки с кожи. — Не стыдно? — Перед тобой что ли? — Перед ней, — он шёпот свой запечатывает на опухших губах, слизывая со свежих ранок кровь, и оба прекрасно понимают, о ком идёт речь. — Почему ты думаешь, что это она была там? — Нетрудно догадаться, — щурится Чон, вскинув бровь вверх. — Знаешь, меня даже заводит, когда ты ревнуешь, но в следующий раз я предпочитаю заниматься с тобой сексом на кровати. — На кровати? — Чимин сипло, надсадно смеётся. — Чонгук, ты что-то сильно зажрался.

***

— Чонгук, сука! Утро Мин Юнги начинается не с кофе. Утро Мин Юнги начинается с громкого, отборного мата в квартире, которая пережила двух геев-пубертатников с одну третью мировую, что по слухам заканчивается дёргающимся глазом, бабкой у входа в церковь и собственной на пятьдесят процентов сединой. А ещё желанием Чонгука кастрировать. Потому что когда Юнги поскальзывается на кухне и приземляется задницей на паркет, то даже не догадывается, что сперма на полу была всё-таки Чимина.