𝐹𝑟𝑜𝑚 𝑛𝑜𝑤 𝑜𝑛

По всему этажу раздавался громкий, нервный топот ног. Длинный коридор, ведущий к офису основателя Playtime Co, казался бесконечным, но пропустить нужную дверь было невозможно: в конце коридора красовалась яркая разноцветная арка, словно вырванная из детского кошмара — слишком яркая, слишком кричащая на фоне общего запустения. За аркой виднелась массивная красная дверь, тяжёлая и внушительная, будто охраняющая нечто большее, чем просто кабинет. Над дверью висела золотая табличка с выгравированной надписью «Эллиот Людвиг». Буквы поблёскивали в свете ламп, а сама дверь запиралась особенным ключом — маковым, редким и почти легендарным в стенах фабрики. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, впустив в коридор поток желтоватого света из кабинета. На пороге появился Харли Сойер — молодой доктор с вечно собранными в хвост тёмными волосами и взглядом, в котором смешались фанатизм и едва сдерживаемая агрессия. Он сделал шаг вперёд, но слишком резко — из его папки с треском вырвались несколько листов бумаги и разлетелись по полу, словно испуганные птицы. Харли наклонился, чтобы собрать их, но тут же выпрямился, сжал кулаки и шагнул внутрь. За дверью открылся вид на винтажный деревянный кабинет, словно застывший во времени со времён расцвета фабрики. Тёплый оттенок полированных панелей на стенах и мебели создавал обманчиво уютную атмосферу, но в воздухе витало ощущение забытости и лёгкой тревоги — будто сам воздух здесь был пропитан старыми секретами. В центре комнаты стоял большой деревянный стол — классический, с резными ножками и несколькими выдвижными ящиками, некоторые из которых были приоткрыты, обнажая пожелтевшие документы и чертежи, покрытые тонким слоем пыли. На поверхности стола лежал один чертёж клоунской игрушки — той самой, которую Харли заметил на днях. Рисунок был небрежным, линии неровными, а улыбка клоуна казалась неестественно широкой, почти угрожающей. Над столом висели две длинные светодиодные лампы, дающие холодный и тусклый свет, который резал глаза после тёплого оттенка дерева. Стены украшали детские рисунки — яркие, наивные картинки с изображением любимых игрушек завода: улыбающиеся зверята с непропорционально большими глазами, роботы с искрящимися антеннами, куклы с застывшими улыбками. Они казались чужими в этом кабинете, будто кто‑то нарочно развесил их здесь, чтобы создать иллюзию невинности. На полу лежал толстый ковёр с витиеватым орнаментом, прикрывающий скрипучие половицы. Узор на нём напоминал гипнотический лабиринт: если долго смотреть, казалось, что линии медленно движутся, переплетаются, затягивают в себя. — Как вы собираетесь без меня начать этот проект, вы в своём уме?! — Харли стремительно подошёл к столу, с размаху хлопнул по поверхности стола ладонью и, стиснув зубы, схватил тот самый чертёж. Бумага хрустнула в его пальцах. — Думаете, эти дегенераты просто возьмут и справятся лучше меня? Эллиот Людвиг сидел за своим столом, повёрнутый спинкой стула к гостю, и, казалось, вовсе не замечал вспышки гнева Харли. Его поза была расслабленной, руки сложены на груди, а на лице застыло выражение почти дремлющего спокойствия. — Инициатива больших тел! — не унимался Харли, его голос дрожал от напряжения. — Вспомните, кто первый предложил эту идею и воплотил её почти в реальность! Я вам необходим! — Очки доктора слегка сползли на нос, а глаз нервно дёрнулся, выдавая внутреннее волнение. Людвиг медленно повернулся на своём стуле, неторопливо закрутил пышные, почти рыжие усы и окинул Харли усталым взглядом. Его лицо выражало смесь раздражения и снисходительности, как у родителя, уставшего от капризов ребёнка. — Ох, мой милый, милый Харли… — его голос звучал мягко, но в нём сквозила скрытая угроза. — Неужели мне нельзя спокойно отдохнуть без ваших этих… вспышек? Харли сжал челюсти, сделал глубокий вдох и провёл рукой по волосам, пытаясь взять себя в руки. — Ваш сын, Оливер Людвиг, — почему он здесь?! — он массировал виски, чувствуя, как пульсирует боль в голове. Людвиг на мгновение замер. Его пальцы, всё ещё державшие усы, слегка дрогнули. В кабинете повисла пугающая тишина, нарушаемая лишь тихим гулом ламп. — Он мне не сын, — произнёс директор холодно, почти грубо, будто отрезал. Его взгляд стал жёстким, а голос — низким. Было ясно: он не желает обсуждать эту тему. — Ну да, как же иначе, — Харли нервно рассмеялся, сделал несколько шагов по комнате, не отпуская руки от головы. — Ваш любимый сирота! Но почему именно я отстранён от дел? Людвиг вздохнул, откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком. Его взгляд на мгновение смягчился, но только на мгновение. — Олли — особенный мальчик, как я уже говорил… — он помолчал, подбирая слова. — Уже около шести лет я за ним приглядываю. Он быстро привязывается к чужим, а самое главное — наделён удивительным умом. Часто воспитатели отмечали, что он уж слишком сильно смахивает на меня, и я решил стать для этого мальчика всем. Естественно, он сразу принял меня за отца без лишних вопросов — просто сама наивность. Харли прищурился. Что‑то здесь было не так. Оливер не выглядел гением, да и сам Людвиг явно что‑то недоговаривал. — Что‑то вы от меня скрываете… — произнёс Харли тихо, но твёрдо. Его взгляд встретился со взглядом Людвига, и на мгновение между ними промелькнуло что‑то вроде молчаливой борьбы. Директор слегка наклонился вперёд, его пальцы постучали по столу. — Харли, вы же с ним почти одного возраста, — его голос стал мягче, почти уговаривающим. — Я думал, вы с ним подружитесь. Ты всегда такой отстранённый здесь, и меня это… волнует. — Он взял папку, которую Харли оставил на столе, и медленно пролистал её содержимое. — Помню, вы должны были восстановить фрагменты Бруно позавчера. Вы сделали это? Харли почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он сжал кулаки, сделал шаг назад и резко выдохнул. — Что это за детский сад? И с чего я должен идти на операцию неудачного эксперимента? Он всё равно уже не жилец! — его голос сорвался на крик. Не было уже терпения слушать отговорки старика. Харли хотел уже развернуться и уйти, но его останавливает Людвиг. — Ты прав, без тебя мы ничто, просто… — Директор встал из‑за стола и положил свою руку на плечо брюнета, опустив взгляд. Его пальцы на мгновение задержались, будто он хотел добавить что‑то ещё, но передумал. — Будь с Олли любезен, хорошо? Я ему многого наврал о кое‑чём, и не хочу, чтобы он и ты страдали зря. Харли резко отмахнул руку Эллиота — движение вышло порывистым, почти судорожным, словно прикосновение директора обожгло его. В глазах доктора мелькнуло что‑то тёмное, почти звериное — смесь обиды, раздражения и глухой, нарастающей тревоги. Он отступил на шаг, сжал и разжал кулаки, будто пытаясь унять внутреннюю дрожь, а затем стремительно развернулся. С тем же грохотом, с каким вошёл, Харли захлопнул за собой дверь, оставив старика наедине с тишиной кабинета. Звук удара эхом разнёсся по комнате, отразился от стен и замер где‑то в дальнем углу, оставив после себя тяжёлую, давящую пустоту. Людвиг устало опустился на диван, тяжело опершись на подлокотники. Его плечи слегка ссутулились, а лицо на мгновение исказилось гримасой усталости — маска властного директора на миг дала трещину, обнажив измождённого человека. Он провёл ладонью по лбу, будто стирая невидимую пелену, и медленно поднял взгляд на разбросанные по столу бумаги — расчёты Харли, испещрённые пометками, формулы, наброски схем. Директор взял один из листов, поднёс ближе к глазам. Линии на чертеже казались нервными, рваными — как и сам Харли в момент своего ухода. Людвиг усмехнулся, но улыбка вышла горькой, лишённой веселья. «Детский сад, действительно, — подумал он про себя, перелистывая страницы. — Харли всегда ведёт себя как обиженный ребёнок. Вспышки гнева, драматичные выходы… Но самое страшное — это то, что он устроит, если узнает саму суть». Он откинулся на спинку дивана, задумчиво постукивая пальцем по краю листа. В голове крутились обрывки воспоминаний: первые эксперименты, первые неудачи, первые успехи — и та роковая ошибка, которую теперь приходилось скрывать за слоями лжи. Взгляд невольно скользнул к сейфу в углу кабинета — тяжёлому, стальному, с кодовым замком, который знал только он. Людвиг снова посмотрел на расчёты Харли. В них была абсолютная правота — холодный, безжалостный анализ, который рано или поздно приведёт к истине. И тогда уже не получится прикрываться красивыми словами и обещаниями. Он сложил бумаги аккуратной стопкой, провёл по ним ладонью, словно пытаясь усмирить саму мысль о грядущих проблемах. За окном раздался отдалённый гул механизмов фабрики — ровный, монотонный, как биение сердца огромного монстра. Директор закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь собраться с силами. Времени оставалось всё меньше.

***

Комната для опросов выглядела пугающе — словно кадр из кошмара, вырвавшийся в реальность. В центре помещения возвышался массивный вольер с толстым многослойным стеклом: оно казалось почти непробиваемым, но на нем всё же виднелись едва заметные царапины — следы отчаянных попыток вырваться на свободу. Перед вольером располагался пульт управления с десятками кнопок, переключателей и индикаторов, а рядом — микрофон, передающий голос внутрь загона. Лампы под потолком гудели назойливо и монотонно, создавая ощущение постоянного напряжения. Поверхность была покрыта мягкими подушками — будто пытаясь создать иллюзию безопасности и уюта. Но эта иллюзия рассыпалась в прах спустя столько времени: в некоторых местах подушки были жестоко расцарапаны, их набивка валялась клочьями по всему полу, а на стенах виднелись глубокие борозды от когтей. Следы были разными: одни — маленькие, едва заметные, другие — гигантские, с зазубренными краями. Они словно молчаливо свидетельствовали о том, кто здесь побывал: существа, явно отличавшиеся крайней агрессивностью и опасностью. Трудно было представить, сколько боли, крови и слёз было пролито в этих стенах из‑за жестоких пыток над ними. Атмосфера давила на психику: даже воздух казался густым и вязким, пропитанным страхом и отчаянием. Сейчас из вольера доносились низкие, устрошающие урчания — они вибрировали в воздухе, заставляя стены слегка дрожать. Лампы под потолком начали раскачиваться из стороны в сторону, отбрасывая на стены хаотичные тени. Сотрудники, слышавшие происходящие через дверь, заметно занервничали: они переглядывались, нервно сжимали кулаки и старались не подавать виду. Напряжение за дверью комнаты достигло предела — казалось, ещё немного, и что‑то произойдёт. Ярнаби был результатом «Инициативы Больших Тел» — эксперимент номер 1166. Как и предполагал сам проект, существо обладало внушительными размерами: массивное тело покрывала густая разноцветная шерсть. Мощные лапы с длинными когтями могли одним ударом пробить стену, а глаза… глаза всё ещё светились некой детской наивностью, словно в глубине души Ярнаби оставался невинным ребёнком. Он не отличался высоким интеллектом и не умел разговаривать, но команды выполнял с пугающей точностью — словно хорошо обученный пёс, только гораздо крупнее и в сотни раз опаснее. Многие из «больших игрушек», созданных в рамках проекта, имели общие черты: ряды острых зубов и длинные когти. Это выглядело одновременно жутко и завораживающе — будто сама природа смирилась с этими гибридами и готова была принять их как новых представителей животного мира. Поведение Ярнаби было непредсказуемым. В моменты ярости он становился смертельно опасен: однажды он убил нескольких сотрудников, разорвав их буквально за секунды. Его когти оставляли глубокие раны, а сила была такова, что даже крепкие металлические прутья не могли его остановить. Но бывали и другие дни — дни, когда Ярнаби вдруг становился ласковым и доверчивым. Он мог тереться головой о руки учёных, мурлыкать и даже играть с ними, словно обычный домашний питомец. В такие моменты он напоминал огромного пушистого кота, который просто хочет ласки и внимания. Как и все остальные эксперименты, Ярнаби когда‑то был ребёнком. Его настоящее имя — Куинн. Он рос сиротой, имел дурную славу и обладал некими уникальными качествами, которые привлекли внимание доктора. Возможно, это была необычная физическая сила, или невероятная выносливость, или что‑то ещё, что сделало его идеальным кандидатом для пересадки в новое тело. Теперь от Куинна осталась лишь тень — его сознание было частично стёрто, а личность подчинена новым инстинктам. Уже прошло полдня, а учёный, который был ответственен за расследование огромного зверя, всё ещё не появлялся — да и рычание из вольера не прекращалось ни на минуту. В воздухе витала напряжённая атмосфера: сотрудники переглядывались, перешёптывались, гадая, что могло произойти. «Не может же быть такого, что стекло пробили, а его… съели заживо?» — нервно шептал один из лаборантов, нервно теребя край халата. Но никто не осмеливался зайти внутрь: слишком пугающей казалась перспектива столкнуться с разъярённым монстром. Вместо этого руководство приняло решение позвать обычных работников — им предстояло медленно и осторожно вывести Ярнаби к его привычной клетке, а затем подчистить вольер от остатков человеческой плоти. Большие металлические двери с тяжёлым звуком раскрылись — именно через них обычно заводили испытуемых. У пятерых работников, вошедших внутрь, при виде открывшейся картины чуть ли не остановилось сердце. Они готовились увидеть худшее: кровь на стенах, разбитое вдребезги стекло и бежавшего на них Ярнаби. Каждый из них мысленно уже был готов к смерти. Но реальность оказалась совершенно иной. Учёного, который изначально занимался этим делом, здесь не оказалось — как выяснилось позже, расследование передали Харли Сойеру. А где же сам Харли? Ответ поразил всех до единого: он сладко сопел, устроившись прямо на этом устрашающем звере. Ярнаби лежал на боку, удобно улёгшись спиной к стене, слегка высунув язык. Его массивное тело мерно вздымалось в такт спокойному дыханию, а радужная шерсть переливалась в приглушённом свете вольера, словно сотканная из множества крошечных радуг. Харли же, свернувшись в позе эмбриона, ничуть не уступал своему подопечному в глубине сна. Доктор был одет в специальный безопасный костюм — хитроумно замаскировавшись под одного из простых трудяг, он сумел проникнуть к зверю незамеченным. Внезапно Ярнаби потянулся всем телом, широко зевнул, продемонстрировав внушительный ряд зубов, и слегка пошевелил головой. Работники, стоявшие у входа, мигом отпрянули и прислонились к углам от страха — кто‑то даже невольно вскрикнул. Но номер 1166 лишь сонно моргнул и продолжил мирно дремать, ничуть не обеспокоенный суетой вокруг. Харли и вовсе не подал никаких признаков жизни: ему было настолько удобно, что он даже не услышал грохота открывающихся дверей и не проснулся от переполоха. Все в лаборатории прекрасно знали, как много времени Харли проводит здесь — он буквально жил на этой фабрике, забывая про сон и отдых. Его преданность делу вправду внушала уважения. Время неумолимо приближалось к концу смены. По правилам Харли следовало бы разбудить и вытащить из вольера — всё‑таки находиться рядом с потенциально опасным существом было небезопасно. Но картина перед ними выглядела настолько умиротворяющей, что никто не решился нарушить этот хрупкий момент покоя. К тому же все понимали: Ярнаби вряд ли обрадуется, если его доктора внезапно унесут прочь, грубо прервав столь долгожданный отдых. После короткого молчаливого совещания работники переглянулись и без слов приняли решение: пусть Харли сам несёт ответственность за свои поступки. Им стоило немедленно убираться. — Подъём, Харли! — Дверь со стороны пульта с громким скрипом распахнулась, и работники, которые только что успели прикрыть дверь вольера, вздрогнули от резкого окрика. В панике они тут же быстро начали нажимать на кнопку наконец-то захлопнув её, едва завидев внушительную фигуру вошедшего, — боялись лишних вопросов, обсуждений и, что ещё хуже, угроз. — Мистер Пьер, у вас разве есть время навещать знакомых? — Секретарша Шэран, одетая в короткую офисную юбку и расстёгнутую наполовину белоснежную рубашку (наряд выглядел чересчур откровенно), поправила очки кончиком ручки и нервно стиснула ноги, стараясь выглядеть как можно более собранной. — Ты бы промолчала, Шэрон. Где хочу, там и брожу! — Лейт Пьер, не удостоив её даже взглядом, прошёл дальше по комнате и с размаху упёрся руками в пульт с микрофоном, отчего несколько индикаторов на панели мигнуло в ответ. Лейт Пьер являлся настоящим паразитом и жестоким человеком. В принципе, он мало чем отличался от самого Харли — разве что чрезмерной активностью и любовью к деньгам. Несмотря на статус главы отдела инноваций, он ещё тот аморальный тип, чьё поведение вызывало раздражение и страх едва ли не у всех сотрудников — бесил он Сойера не меньше самого директора. — Ярнаби, сожри этого идиота! — Пьер с издевательской ухмылкой нажал кнопку на микрофоне, и его голос громогласно разнёсся по всему вольеру, эхом отражаясь от стен. Ярнаби тут же поднялся на лапы — массивное тело напряглось, радужная шерсть на загривке слегка вздыбилась. Но вместо того чтобы наброситься на мирно спящего Харли, зверь резко развернулся и яростно бросился на стекло, за которым стоял Пьер. Мощные лапы ударили по прозрачной преграде, зубы клацнули. — Позвони Людвигу. Скажи, что нужно уволить тех пятерых за их халтурность, — расхохотавшись, Пьер небрежно откинулся на спинку кресла и начал лениво крутиться на нём, наслаждаясь своими же словами. — Да, сэр… — Шэран тут же схватила из кармана кнопочный телефон, бросила короткий взгляд и поспешно выбежала наружу, с шумом захлопнув за собой дверь. — Что тебе нужно от меня? — Харли, окончательно проснувшись, сонно потёр глаза, потянулся, разминая затекшие мышцы, и подошёл ближе к смотровому окну, хмуро глядя на незваного гостя. — Одолжи‑ка мне Ярнаби, — Пьер остановил вращение кресла, выпрямился и устремил пристальный взгляд на разъярённого зверя, который всё ещё бросался на стекло. Ярнаби, тяжело дыша, облизнулся, затем снова набросился на преграду, слегка царапая её когтями и глухо рыча — словно пёс, пытающийся припугнуть врага. Его глаза сверкали в полумраке вольера. — Одолжи‑ка мне твой тупой мозг, может, у меня и получится сделать из него что‑то толковое, — Прервал Харли, окончательно придя в себя и скрестив руки на груди. — Я из‑за этой скотины ничего не слышу, что ты там бормочешь! — Он подставил под руку ухо. Было очевидно, что он откровенно издевается над доктором, получая удовольствие от этой игры, но его появления заключалась совсем в другом. —Если серьёзно, Харли, я пришёл совсем по другой причине... Его серьёзный тон сразу заставил Сойера насторожиться и прислушаться внимательнее. Доктор свистнул в сторону Ярнаби — и тот тут же успокоился, улёгся на пол и продолжил дремать, поняв, что угроза миновала. — Говори быстрее, — бросил Харли. В глубине души он почему‑то ждал слов об увольнении: его медленно отстраняли от главной цели завода — бессмертия. На удивление его стали мало о чём важном просить и даже просто так повысили зарплату. Напряжение повисло в воздухе, словно предвестник грядущих перемен.