𝐹𝑟𝑜𝑚 𝑛𝑜𝑤 𝑜𝑛

Расплывшись в ядовитой улыбке, Сойер медленно отстранился от нервно дрожащего парнишки и повернулся к нему спиной. В воздухе повисла тяжёлая, гнетущая тишина — лишь помехи старого радио нарушало её, словно приговор. Вот что от него хотели скрыть: работа над прототипом уже давно началась — и без его ведома. Это было не просто неуважение — это было оскорбительно, почти издевательски. Эксперимент 1006 должен был стать конечной точкой в их безумных мечтах — бессмертие, заветная цель, ради которой они пожертвовали столь многим. Сойер сжал кулаки, ногти впились в ладони. Старый маразматик, видимо, начисто забыл, кто первым предложил этот проект, кто вложил в него душу и годы жизни… А теперь с ним обошлись так отвратительно — словно с ненужной пешкой. Оливер, в порыве истерики, судорожно вздрогнул и спустя минуту гнетущей тишины его глаза закатились, и он рухнул на холодный бетонный пол, потеряв сознание. Тело обмякло, дыхание стало прерывистым. Сойер окинул его взолнованным взглядом. До чего вообще можно было так довести человека? Эллиот — кретин, полный идиот: пожертвовал всем ради мёртвой дочки, когда именно Сойер должен был стоять на его месте, представлять это открытие миру… Но нет — тот думал лишь о себе, о своём горе, и скоро угробит всю науку своими эгоистичными прихотями. Как только блондин потерял сознание, игрушки с пустыми, застывшими взглядами — наконец осмелились подойти к нему. Они сбились в кучку вокруг безжизненного тела, обхватили его ноги тонкими плюшевыми руками и прижались к нему, словно защищая. Их глаза, лишённые всякого детского тепла, осуждающе уставились на доктора — в них читалась тихая, но отчётливая ненависть. Харли нервно прокашлялся, у него появилась дополнительная работа — и от этой мысли по спине пробежал неприятный холодок. — Разошлись! — грубо рявкнул Сойер. Он резко достал из кармана пузырёк с нашатырным спиртом, флакон предательски звякнул в дрожащей руке. Дети не отходили — лишь синхронно хмыкнули и плотнее сжались вокруг Оливера, не подпуская доктора ближе. Их молчание было громче любых слов. Сойеру не хотелось признавать, но без блондина ему здесь просто нечего делать. Он с досадой прикусил губу: не хотелось терять такого подопытного… И, видимо, зря он прогнал его смотрителей — сейчас помощь была бы как никогда кстати. Тогда… если их дорогой младший Людвиг больше не с ним, он наконец‑то может взять эти чёртовы уколы с транквилизаторами. Сойер стиснул зубы. Будь на то его воля, он бы точно взял что‑нибудь покрепче — чтобы усыпить этих отвратительных созданий. Но правила начальства нерушимы, а значит, придётся пользоваться тем, что есть.

***

Оливер уже столько лет провёл в приюте, что почти не помнил ничего хорошего о своей семье. Всё время, проведённое здесь, среди других детей, стало самым светлым периодом в его жизни: друзья, школа, весёлые игры — казалось, это и есть настоящий рай. Здесь можно было в любой момент поесть и спокойно поспать, не дрожа от страха, что вот‑вот начнутся очередные жестокие избиения. Когда‑то Оливер жил с отцом. Мама давно ушла из жизни, но мальчик не слишком долго горевал по ней: отец, подавляя собственную боль, вымещал всё на сыне. Каждый вечер, возвращаясь с работы, он был пьян и очень зол. В один ужасный день ярость достигла такого предела, что в его голове мелькнула чудовищная мысль — схватить молоток. Оливер находился на домашнем обучении: отец не выпускал его из дома, параноидально опасаясь, что ребёнок кому‑нибудь обо всём расскажет и его посадят в тюрьму. У мальчика практически не было шанса спастись. В тот день удары молотка обрушились на него, проломив череп. Глаза Оливера метались по комнате, наполненные страхом, слёзно ищя помощи. Рядом никого не было. Он был уверен, что это конец, что он вот‑вот умрёт. Но, к счастью, одна соседка, услышав душераздирающие крики ребёнка и грохот, немедленно позвонила в полицию и нет не из жалости, а из-за громкого шума, поэтому полиция не сразу приехала и Олли сильно пострадал. Ещё в семь лет, запертый в четырёх стенах, Оливер отчаянно стремился к знаниям. Он самостоятельно разбирал книги, пытаясь учиться, и даже осваивал приготовление простейшей еды — ведь в холодильнике, кроме бутылок с алкоголем, никогда ничего не было. Он мечтал вырваться на улицу, найти друзей, ощутить вкус свободы. Но эта мечта раз за разом разбивалась о жестокую реальность. Очнувшись в больнице, Оливер испытал новый приступ страха — он никогда раньше не был в таком месте. Медленно приоткрыв глаза, он с ужасом обнаружил, что его тело опутывают многочисленные трубки, а все раны тщательно обработаны зелёнкой и туго перебинтованы. Он выглядел, словно маленькая мумия. Не осознавая того, мальчик расплакался — слёзы хлынули ручьём. В этот момент в палату вошла медсестра, чтобы объяснить ситуацию. У Оливера диагностировали сотрясение мозга, множество вывихов и ушибов, а после операций на голове часть волос так и не восстановилась. Теперь он остался сиротой: отца отправили за решётку. Оливер испытывал огромное облегчение и даже радость от этой новости. Но где‑то глубоко внутри, вопреки всему, теплилось странное, пугающее желание вернуться к отцу — желание, которое он изо всех сил старался подавить, потому что страх был сильнее. Вспоминая о прошлом Оливера окутывала паника, он не умел реагировать на замечания и упрёки, зато всегда принимал удары являясь некой игрушкой для битья, соблюдая девиз побьёт и отпустит. Отец не только изуродавал его физически но и ранил морально. Например он дал множество триггеров на обычные с виду слова, это значило что опасность близко и вот вот у него отберут все самое дорогое, наступала панически атака.

***

Спустя время младшего Людвига забирают в палату. Харли удалось привести его в чувства и позвать на помощь — иных действий совершать с ним было нельзя, ведь Харли, видите как, не часть проекта. Пошатываясь от накопившейся усталости, Сойер дотащился до личной лаборатории. С тяжёлым вздохом он распустил тёмные длинные волосы — пряди тут же упали на лицо, липкие от пота. Он, конечно, мог выбраться за пределы завода и сходить в парикмахерскую… Но стоило ли это того? Да и самому стричься опасно — вдруг получится уродски? Было не до того. Доктор рухнул на маленький потрёпанный диванчик, служивший ему временной кроватью. Спина отозвалась тупой болью — кажется, ещё немного, и он не сможет разогнуться. Харли наклонился к тумбочке, с трудом дотянулся до ящика и вытащил пистолет — Glock 17. Оружие было почти у каждого работника: выдавали для самообороны, ведь работа здесь не самая безопасная. Полезная штука, ведь их охрана настолько бестолковая, что не всегда оказывается рядом в нужный момент. Харли прошёлся взглядом по холодному металлу ствола, затем ухватился за волосы. Пальцы дрожали. Он огорчённо цокнул, обнаружив, что в магазине нет патронов. — Выдали, да не полным комплектом… Шик и блеск, браво! — пробормотал он. Вырвавшийся смешок, прозвучал слишком громко и неестественно в тишине комнаты. Сойеру никогда не приходилось пользоваться пистолетом. Но сейчас интерес почему‑то проявился с пугающей остротой. От злости хотелось просто расстрелять эти тусклые стены — выпустить всю накопившуюся ярость в бездушные бетонные блоки. Но увы. Он нервно нажал на курок несколько раз подряд, слушая глухой щелчок. Затем ещё и ещё — будто играясь. Мысли метались. Как поближе подобраться к будущему прототипу? Как втереться в доверие Людвига, чтобы главным назначили именно его? В памяти всплыла глупая сценка в детском саду — ну и шумиху они там подняли… Обычно гадкие сплетни его не трогали, но танец с Оливером заставил поволноваться. Харли зажмурился, пытаясь отогнать воспоминание. От туда не хотелось куда‑то уходить — классика давала ему почувствовать вкус жизни. Но если вспомнить, с кем он был в том танце, становилось так мерзко, что хотелось умиреть. — Пам… пам… пам… па… — монотонно повторяя мотив того вальса, дуло пистолета коснулось лба — холодно, отстранённо. Щелчок курка. Харли откинулся на подушку, размахивая ногами, и громко выдохнул: — Пара‑ам! Время шло пугающе быстро. Колоссально не хватало времени на размышления. Ещё немного — и он останется в минусе. Единственное решение — добиться повышения. Но каким путём? Этот вопрос пульсировал в висках, смешиваясь с усталостью. Это был самый странный периуд в его жизни.