Крокодилдо 2: Искупление

Врата Замка Короля Червей не скрипели. Они втянули их внутрь, словно зыбучий песок, и бесшумно сомкнулись. Внутри не было каменных стен. Бесконечный зал был вылеплен из спрессованного песка, удерживаемого непостижимой волей. Своды терялись в темноте, а свет исходил от бледных, фосфоресцирующих грибов, росших на песчаных колоннах. Воздух был сухим и густым, пахло прахом и старой костью. И в центре этого негостеприимного пространства, на невысоком помосте, стоял он. Андрей. Его лицо, обычно искажённое безумной ухмылкой, было спокойным и пустым. На нём были лохмотья шута, а на шее — тонкий, почти невидимый ошейник из чёрного песка. Он не двигался, его глаза были остекленевшими, смотрели в никуда. — АНДРЕЙ! — рваный крик Горшка эхом разнёсся по залу. Горшок рванулся вперёд, но в тот же миг из песка у помоста поднялась фигура. Высокий, скелетообразный палач в маске, чей длинный клинок, отлитый из того же чёрного обсидиана, что и ворота, уже был занесён. Время замедлилось. Горшок увидел, как клинок сверкает. Крокодилдо увидел, как глаза Андрея на мгновение прояснились, в них мелькнуло не узнавание, а горькая ирония. Кирито, самый быстрый из них, уже двигался, но понимал — не успеет. Щёлк. Звук был тихим, сухим, как ломающаяся ветка. Голова Андрея Князева наклонилась под немыслимым углом, а потом покатилась по песчаному полу, оставляя за собой алый след. Тело медленно осело. Горшок замер на полпути. Его крик застрял в горле, превратившись в беззвучный, утробный вой. Его глаза налились кровью, тело затряслось в немом припадке бешенства. Он снова сунул руку в карман, чтобы вытащить очередную гитару-оружие, чтобы смешать этот замок с песком. Но сильные руки схватили его с двух сторон. Окарун, сжимая его с рычанием усилий, и Кирито, чья хватка была холодной и неумолимой, как сталь. — Остановись! Он этого и ждёт! — крикнул Окарун, едва удерживая бьющегося Горшка. — Он мёртв. Твоя ярость не воскресит его. Она убьёт тебя, — безжалостно, но правдиво произнёс Кирито. Горшок рыдал, захлёбываясь, его тело обмякло. Он был сломан. Крокодилдо не смотрел на Горшка. Не смотрел на тело Андрея. Его взгляд, полый от пережитого ранее горя, был прикован к дальнему концу зала. Там, в самой густой тени, шевельнулось нечто. Песок на стене начал осыпаться, обнажая не стену, а плоть. Исполинскую, сегментированную, цвета старого пергамента. Это был червь. Но таких размеров, что его тело, изогнутое, образовывало сам тронный зал. Один его сегмент, поднявшийся, был величиной с дом. На «голове» не было глаз, только бесчисленные щупальца, трепетавшие в воздухе, и огромная, круглая пасть, усеянная концентрическими кольцами зубов, медленно вращающимися по часовой стрелке. Это и был Король Червей. Не правитель в кресле, а сам замок, сама пустыня, принявшая форму. Из пасти, с шипящим, скрежещущим звуком, просочился голос, в котором скрежетали миллионы песчинок. «...Моя дочь... нашла его скучным...» Крокодилдо почувствовал, как его собственная, ледяная ярость, похороненная под грузом потерь, встретилась с горячей, свежей яростью Горшка. Он медленно повернул голову к своим спутникам, к сломленному музыканту. — Он не заслужил смерти, — тихо сказал Крокодилдо. — Но он не заслуживает и такой скорби. — Он выдохнул, и из его пары вырвалось облачко пара в ледяном воздухе зала. — Мы убьём этого червя. Не ради спасения. Расплаты. Он снова посмотрел на Короля Червей. Врага, которого можно было увидеть. Которого можно было разорвать. И в этот миг это было всё, что ему было нужно.