Крокодилдо 2: Искупление

Слова Короля Червей повисли в зале, тяжелые и ядовитые, как свинец. «...Он не просто наскучил. Маленький, кривляющийся человечек... Он убил её. Улыбался, пел свои дурацкие песенки... а потом вонзил ей в сердце отравленную шутку. Мою дочь...» Горшок, все еще сломленный, поднял голову. В его глазах, помимо горя, вспыхнуло непонимание, а затем — горькое отрицание. — Врёшь! — прохрипел он. — Андрей... он не убийца. Он был... шутом. Не воином. «Смерть — его последний и лучший трюк», — проскрежетал Король, и его гигантское тело затряслось, сбрасывая тонны песка с «потолка». Схватка началась. Король Червей не атаковал — он обрушился. Его сегменты закрутились, заставляя весь «замок» содрогаться. Стены из песка рушились, пытаясь похоронить их заживо. Кирито парил между обваливающимися глыбами, его меч искал уязвимость в древней шкуре, но она была тверже стали. Окарун создавал звуковые барьеры, защищая Момо, которая, стиснув зубы, пыталась телекинезом удержать свод от полного обрушения. Крокодилдо бросился вперед, ведомый чистой яростью. Он впился когтями и зубами в плоть Короля, пытаясь разорвать его, как того левиафана. Но это было иначе. Каждая рана тут же затягивалась свежим песком. Он был частью самой пустыни. Горшок, словно в трансе, поднялся. Он не полез в карман. Он взял свою костяную гитару и ударил по струнам. Звук был не мелодией, а воплем, реквиемом по другу и боевым кличем. Волна чистой, нефизической энергии ударила в Короля, и впервые исполин дёрнулся от боли. «ДОВОЛЬНО!» Рев Короля снёс то, что оставалось от свода. Обсидиановые ворота взорвались наружу. Гигантский червь вырвался из своей песчаной скорлупы, взметая ураган из багрового песка. Они оказались снаружи, на раскалённой равнине, под ослепительным солнцем. Но пустыня вокруг уже не была пустой. Войска Червей стояли строем. И они изменились. Песчаные солдаты теперь носили щиты, покрытые резонирующими кристаллами, гася звуковые атаки Окаруна. Черви-пожиратели двигались зигзагами, предвосхищая телекинетические толчки Момо. Они приспособились. Битва вышла на новый уровень отчаянной интенсивности. Теперь им приходилось сражаться с целой армией, которая училась на их же приёмах, и при этом уворачиваться от атак колоссального Короля, чьё тело вздымалось из песка, как горная цепь. Кирито, покрытый пылью и кровью, отбивался от десятков солдат, его знаменитая скорость была на пределе. Окарун и Момо, стоя спиной к спине, создавали комбинированные атаки — звуковые волны, усиленные телекинезом, — но солдат было слишком много. Крокодилдо, истекая кровью из новых ран, понял. Тактики не работали. Сила — не помогала. Он встретил взгляд Горшка. В глазах музыканта не осталось ни слез, ни безумия. Только холодная, отточенная решимость. — Играй! — проревел Крокодилдо, отбрасывая в сторону песчаного воина. — Играй всё, что у тебя есть! Мы дадим тебе шанс! Он, Кирито, Окарун и Момо сомкнули строй вокруг Горшка, образовав живой бастион против наступающей армии. Они больше не атаковали. Они защищали. Защищали последнюю надежду, человека с гитарой, чья музыка была единственным, что по-настоящему ранило Короля. Горшок закрыл глаза. Его пальцы легли на струны. Он не играл для дочери Короля. Он не играл для мёртвого Андрея. Он играл для тех, кто стоял стеной за его спиной. И первый же аккорд был похож на треск разрывающейся реальности.