Крокодилдо 2: Искупление

Прах Короля Червей давно развеялся в горячем ветре пустыни, но тяжесть утраты всё ещё висела в воздухе гуще любого зноя. Горшок стоял на коленях перед двумя грубыми каменными отметками — одной пустой, символической, и другой, на которой было нацарапано «А.К.». Его спина, прежде гордая и прямая, теперь сгорбилась под невидимым грузом, который он будет носить до конца своих дней. Он поднял голову только тогда, когда услышал тяжёлые шаги за спиной. Крокодилдо стоял в двух метрах, не приближаясь, не мешая. Просто ждал. Его глаза были устремлённы куда-то вдаль, на багровый горизонт, где их ждал следующий круг ада. — Знаешь, — голос Горшка был хриплым, простуженным, словно он прокричал все песни мира разом, — я думал, что после смерти Андрея мне ничего не останется. Только музыка. Пустая музыка, без слов, без смысла. Он медленно поднялся, отряхивая колени от песка — песка, в котором осталась часть его души. — Но я смотрел на вас. На то, как вы держитесь друг за друга. Как вы сражались за меня, хотя я был вам чужим. И я понял... — он повернулся к Крокодилдо, и в его глазах, выжженных горем, впервые за много дней появился свет. Не надежда. Нет. Что-то более твёрдое. Решимость. — Я понял, что моя музыка нужна не только мёртвым. Она нужна живым. Она нужна вам. Он подошёл ближе и протянул руку. Не для рукопожатия — для клятвы. — Я иду с вами. До конца. Куда бы вы ни пошли. И если нам суждено сгореть в этом аду — значит, сгорим вместе. С музыкой. Крокодилдо смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнул и принял его руку. — Добро пожаловать в команду, музыкант. Надеюсь, ты умеешь играть не только похоронные марши. Горшок усмехнулся — впервые за долгое время. — Я умею играть всё. Особенно — ярость. Ядовитые Сверх-Джунгли встретили их не просто враждебностью — они встретили их абсолютным, тотальным неприятием самого факта их существования. Пятеро путников против целого мира, который хотел их смерти. Воздух здесь был густым, фиолетовым маревом, которое обжигало лёгкие с первым же вдохом. Крокодилдо, чья толстая шкура выдерживала удары богов, чувствовал, как яд просачивается сквозь чешую, оставляя после себя ноющую, пульсирующую боль. Каждый шаг давался с усилием, каждое движение отзывалось спазмом в мышцах. Момо шла первой, её глаза были закрыты, а из носа тонкой струйкой сочилась кровь. Она не видела путь — она чувствовала его через духов, которые шептали ей единственные безопасные тропки среди этого кошмара. — Левее, — прошептала она, и голос её был похож на шорох умирающих листьев. — Там... там споры. Смертельные. Кирито, не задавая вопросов, сместился влево, его Эльфийский Меч описал дугу, рассекая ядовитую лиану, которая уже тянулась к Горшку. Лезвие вошло в плоть растения, и та зашипела, выпуская облако едкого дыма. — Дышите через ткань! — крикнул Окарун, раздавая пропитанные особым соком тряпки, которые они заготовили заранее. — И не отставайте! Горшок, прикрывая рот гитарным грифом, оглядывал этот ад с мрачным восхищением. Его пальцы бессознательно перебирали струны, извлекая тихий, едва слышный мотив — колыбельную для проклятого леса. — А ничего так местечко. Прям курорт для самоубийц. Только музыка здесь так себе. Он резко ударил по струнам, и звуковая волна разметала стаю летучих тварей, уже готовых спикировать на них сверху. Они шли три дня. Три дня непрерывного ада, где каждый куст мог оказаться хищником, каждая лужа — кислотой, а каждый звук — предсмертным криком очередной жертвы. К концу третьего дня даже несгибаемый Кирито двигался на автомате, его лицо было серым от усталости и отравления. Горшок за это время успел сочинить три новые песни. Одну — о том, как лианы тянутся к горлу. Вторую — о глазах Момо, светящихся в темноте. Третью — о тишине, которая наступает, когда монстр, только что пытавшийся тебя сожрать, падает замертво. Он не пел их вслух — просто запоминал ритм, аккорды, слова. Это помогало не сойти с ума. И наконец чаща начала редеть. Они вышли на опушку, скрытую за стеной гигантских грибов, которые росли здесь выше самых высоких деревьев. Шляпки грибов пульсировали мягким фиолетовым светом, освещая то, что открылось за ними. Их сердца — у кого они были — пропустили удар. Внизу, на месте выжженного и выровненного плато, буйствовала стройка невероятных масштабов. Тысячи золотых големов, безликих и бездушных, сновали по строительным лесам, возводя стены из сияющего белого камня. Того самого камня, из которого был построен Маринфорд. Того самого, что видел последние минуты их друзей. На недостроенных башнях уже реяли знамёна с гербом Роналду — стилизованное солнце, пожирающее звезду. А в центре всего этого, уже почти завершённый, стоял дворец. Точная копия того, что был разрушен, но больше. Величественнее. Надменнее. Над главными воротами сияла новая, чудовищная надпись, высеченная в камне огненными рунами: НЬЮФОРД. Крокодилдо смотрел на это, и его глаза наливались кровью. Горшок рядом с ним сжал гриф гитары так, что кость затрещала. — Он... он строит новый Маринфорд, — прошептал Окарун. — Прямо здесь. На новой земле. — Он не просто строит, — голос Крокодилдо был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Он плюёт на их память. На память всех, кто погиб в том аду. Горшок, всё ещё не веря своим глазам, вдруг замер. Его пальцы, сжимавшие гриф, побелели ещё сильнее. — Там... — прошептал он, указывая на одну из недостроенных башен. — Смотрите. На башне, среди золотых големов, стояли трое. Они не были големами. Они были людьми. Точнее — когда-то были людьми. Теперь их глаза светились тем же золотым светом, что и у Роналду, а лица были пусты, как у кукол. — Это... это же адмиралы, — выдохнул Окарун. — Аокидзи, Фудзитора, Кизару. Они живы? — Они не живы, — тихо ответила Момо, и в её голосе звучала скорбь. — Они... марионетки. Он забрал их души, но оставил тела. Они служат ему даже после смерти. Горшок смотрел на эти бездушные фигуры, и в его голове уже рождалась мелодия. Мрачная, тяжёлая, похоронная. Но с намёком на бунт. На восстание. На то, что даже мёртвые могут восстать против своих палачей, если музыка позовёт их. — Я напишу об этом, — тихо сказал он. — Когда-нибудь. Когда мы победим. Крокодилдо сжал кулаки так, что когти впились в ладони, оставляя кровавые следы. Он узнавал эту технику. Роналду не просто убивал — он использовал своих врагов до конца. Превращал их в безвольных слуг, в живое оружие. Как он когда-то пытался сделать с ним самим. — Назад, — голос Крокодилдо был тихим, но в нём звучала сталь, не терпящая возражений. — Сейчас... мы не готовы. Никто не спорил. Вид Ньюфорда, воздвигнутого на костях их прошлого, был подавляющим. Даже Горшок, чья ярость только что готова была выплеснуться в аккорде, способном обрушить башню, молчал, понимая — сейчас лобовая атака будет самоубийством. Не для него. Для всех. Для тех, кто доверился ему. Они отступили. Бесшумно, как тени, скользя между ядовитыми зарослями, оставляя за спиной сияющий монолит новой тирании. Крокодилдо шёл последним, и перед тем, как скрыться в чаще, он обернулся. На одно мгновение. Достаточное, чтобы запечатлеть в памяти каждую деталь: башни, стены, флаги, марионеток-адмиралов. И надпись. Особенно надпись. Горшок, заметив это, остановился рядом. Положил руку ему на плечо — тяжёлую, тёплую, живую. — Мы вернёмся, — сказал он. — Я обещаю. И тогда мой реквием прозвучит так, что сам дьявол запляшет. — Я вернусь, — прошептал Крокодилдо одними губами. — И тогда Ньюфорд падёт. Как пал Маринфорд. Клянусь. Обратная дорога была втрое тяжелее. Теперь они знали, что бегут не от безликой угрозы, а от конкретного, воплощённого зла, которое уже протянуло свои щупальца в этот мир. Ядовитые джунгли, казалось, чувствовали их страх и слабость — лианы тянулись активнее, споры летели гуще, хищники выли громче. Но теперь у них был Горшок. Он не просто шёл — он играл. Тихие, почти неслышные мелодии, которые, однако, заставляли хищников замирать на месте, а ядовитые растения — отворачиваться. Его музыка была не оружием — она была щитом. Щитом из звука, из ритма, из чистой, незамутнённой ярости, переплавленной в гармонию. Пустыня, которую они пересекли после джунглей, казалась почти благом. Раскалённый песок, палящее солнце, жажда — это было честно. Это было предсказуемо. В пустыне хотя бы знаешь, от чего умираешь. Они шли, и Горшок пел. Негромко, надтреснутым голосом, но каждая его песня была историей. О тех, кто пал. О тех, кто выжил. О тех, кто ждёт. О том, что даже в аду можно найти рифму, а в рифме — надежду. Кирито слушал, и его пальцы бессознательно двигались в такт, словно он фехтовал под музыку. Момо, поддерживаемая Окаруном, улыбалась сквозь усталость. Впервые за много дней. А Крокодилдо шёл впереди, и в его глазах горел огонь, которого не было раньше. Не ярость. Не отчаяние. А что-то иное. Холодное, расчётливое, смертоносное. Но теперь — с ритмом. План рождался в его голове. Не план мести — план войны. И у этой войны будет свой гимн. И вот они снова стояли на берегу. Шипящие, ядовитые волны Моря Клыков бились о песок, разъедая его с тихим, зловещим шипением. Позади остались два ада — ядовитые джунгли и пустыня. Впереди — путь домой, к их дереву-крепости, чтобы зализывать раны, готовиться и обдумывать увиденное. Крокодилдо смотрел на кислотную воду, и в его глазах отражались башни Ньюфорда. Он видел их так же чётко, как если бы они стояли прямо перед ним. — Он построил это на их костях, — тихо произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь. — На костях Руди... Рокси... всех... — его голос дрогнул, но он справился с собой. — Но на этот раз... он не застанет нас врасплох. На этот раз... мы знаем, куда бить. И у нас есть год. Горшок подошёл и встал рядом. В его руках была гитара — та самая, костяная, прошедшая через пустыни и джунгли, помнящая жар сражений и холод потерь. — Год — это не так уж мало, — сказал он. — Если правильно его использовать. Я напишу музыку. Такую, от которой рушатся стены. Такую, от которой мёртвые встают из могил. Такую, от которой боги плачут. Крокодилдо повернулся к нему. — Ты сможешь? Горшок усмехнулся. Впервые за долгое время — не горько, не мрачно, а почти весело. — Я уже начал. Слышишь? Он тихо тронул струны. И Крокодилдо услышал. В этой мелодии была боль утраты, и ярость битвы, и тихая, почти неслышная надежда. И главное — в ней был ритм. Ритм, под который можно идти в бой. — Мы используем этот год, — ответил Крокодилдо. — Каждую секунду. Каждую минуту. Каждый день. Я стану сильнее. Мы все станем сильнее. И через год мы вернёмся. И тогда... — ...тогда сыграем на его костях, — закончил Горшок. Они построили новый плот. Медленно, методично, используя каждый навык, каждую крупицу опыта, накопленного за это путешествие. Горшок работал наравне со всеми, и даже когда его пальцы, непривычные к физическому труду, начинали кровоточить, он не останавливался. Он просто напевал себе под нос что-то ритмичное, и это помогало. И когда плот отчалил, унося их прочь от земли, осквернённой Роналду, Крокодилдо дал новую клятву. Не просто придти и победить. Разрушить Ньюфорд так же, как был разрушен Маринфорд. Камень за камнем. Башню за башней. И освободить души тех, кто стал марионетками. Даже если для этого придётся сжечь дотла весь этот мир. А Горшок, сидя на носу плота, смотрел на удаляющийся берег и тихо перебирал струны. Мелодия, которую он играл, была ещё не закончена. Но она уже обретала форму. Форму гимна. Форму проклятия. Форму надежды. Плот скользил по ядовитым волнам, унося их в ночь. А в небе над ними, высоко-высоко, зажглась новая звезда. Или это просто отсвет далёкого пожара. Кто теперь разберёт. Горшок поднял голову к небу и тихо произнёс: — Это для тебя, Андрей. И для всех вас. Мы ещё споём. Обязательно споём.