Крокодилдо 2: Искупление

Прошел год. Год, который превратил их скромное убежище в вершине дерева-исполина в настоящий военный лагерь. Воздух в безопасной части джунглей, той самой, где когда-то Окарун и Момо нашли умирающего Крокодилдо, теперь гудел от концентрации энергии. Каждый день здесь начинался с одного и того же ритуала — ритуала превращения боли в силу. Крокодилдо стоял по пояс в зыбучих трясинах на самой окраине их территории. Это место выбрали не случайно — трясина была единственным естественным препятствием, которое могло хоть как-то сдержать его, если тренировка выйдет из-под контроля. Его глаза были закрыты, всё тело напряжено до предела, чешуя блестела от пота и болотной жижи. Он не просто отращивал хвост на мгновение, как в Маринфорде. Теперь он учился удерживать эту форму, пусть и на несколько секунд дольше. Рёв боли и ярости вырывался из его глотки, когда мускулы разрывались и срастались вновь, когда чешуя трескалась под напором чудовищной силы, а из-под неё сочилась сукровица. Трясина вокруг него буквально кипела. Он вспоминал лицо Роналду с каждой секундой этого ада. Каждое мгновение боли, каждый разрыв ткани его тела — всё это было ничтожно по сравнению с той пустотой, что он носил в душе. Он вспоминал, как сияющая длань пронзила Рудеуса. Как Рокси упала замертво. Как его друзья один за другим превращались в пепел и пыль. И это воспоминание давало ему сил терпеть. Рядом, метрах в пятидесяти, стояло нечто, отдалённо напоминающее мишень — многотонный валун из чёрного, вулканического камня, который они с Кирито и Окаруном тащили сюда три дня. Сейчас этот валун был покрыт глубокими бороздами — следами ударов хвоста Крокодилдо. Некоторые борозды были свежими, с оплавленными краями — от трения с невероятной скоростью камень буквально плавился. На поляне, в сотне метров от трясины, Горшок совершал свой собственный обряд. Он не просто доставал гитары из кармана, как делал это раньше. Теперь он засовывал в него руку по локоть, и его лицо искажалось от такого напряжения, будто он вытягивал из бездонной тьмы не просто инструмент, а саму суть звука. — Давай, сука! — рычал он, и вены вздувались на его лбу. Рука вынырнула, сжимая нечто, отдалённо напоминающее бас-гитару, но с грифом, закрученным в спираль, и корпусом, покрытым шипами. Горшок, не глядя, ударил по струнам. Звук был не просто громким — он был физическим. Воздух перед ним сгустился, уплотнился и с силой метеорита врезался в стоящее в отдалении дерево-исполин. Ствол толщиной в пять обхватов жалобно хрустнул и рухнул, подняв тучу пыли. Горшок довольно ухмыльнулся и швырнул гитару обратно в карман. Инструмент исчез, словно его и не было. Он учился не просто бросать гитары, а направлять их энергию — создавать сфокусированные звуковые волны, которые резали камень как масло, и сбивали с ног деревья-исполины. Его музыка больше не была песнью. Она стала артиллерийским залпом. Он делал перерыв, пил какую-то мутную брагу, которую научился гнать из местных фруктов, и снова вставал в стойку. Каждая нота, каждый аккорд были посвящены одному — Андрею. Тому, кого он не смог спасти. Тому, чья голова скатилась по песку в замке Короля Червей. И его ярость, вложенная в музыку, становилась с каждым днём всё более сокрушительной. Под сенью гигантского дерева, в вечных сумерках, которые создавал густой полог листвы, Кирито и Окарун отрабатывали свой смертоносный дуэт. Это было завораживающее зрелище. Окарун в форме Турбо-Гранда был похож на ураган, заключённый в человеческое тело. Он не бегал — он телепортировался короткими рывками, оставляя за собой лишь размытые силуэты и звуковые хлопки, от которых у любого обычного существа лопнули бы барабанные перепонки. Каждое его движение было выверено до миллиметра — он учился не просто перемещаться, а делать это бесшумно, используя звук не как оружие, а как маскировку. Кирито же был молнией в этом урагане. Его треснувший Эльфийский Меч, который любой другой воин давно выбросил бы, стал для него символом. Он не искал новый — он учился использовать несовершенство как преимущество. Трещина на клинке позволяла ему чувствовать малейшие колебания воздуха, предугадывать атаки за долю секунды до того, как они начинались. Они двигались так быстро, что даже Момо, с её обострённым чувством духов, с трудом улавливала их перемещения. Вот Кирито атакует — и его меч встречает пустоту, потому что Окарун уже в трёх метрах слева. Вот Окарун наносит звуковой удар — и Кирито, не глядя, уходит в перекат, одновременно контратакуя. Они учились сражаться не просто вместе, а как единый организм. Как два полушария одного мозга. Как инь и ян. Окарун — хаос, скорость, непредсказуемость. Кирито — точность, расчёт, идеальная техника. Вместе они были непобедимы. — Ещё! — кричал Окарун, вытирая пот со лба. — Я чувствую, что могу быстрее! — Я тоже, — спокойно отвечал Кирито, и в его глазах горел тот самый огонь, что когда-то помог ему победить богов в его родном мире. А Момо ушла вглубь. Далеко вглубь джунглей, туда, куда даже Кирито боялся заходить без крайней необходимости. Она сидела в позе лотоса на краю священного для местных духов источника — чёрного, как смоль, озера, в котором, по легендам, обитало само первозданное Ничто. Её дыхание было таким тихим, что казалось, она не дышит вовсе. Глаза закрыты, руки сложены в мудру. Она не просто слушала духов — она вела с ними непрекращающийся, безмолвный диалог. Местные духи были древними. Они помнили времена, когда эти джунгли были морем. Когда континенты двигались, как живые. Они видели рождение и смерть тысяч цивилизаций. И они признали в Момо ту, кто способна слышать. Она училась чувствовать мир насквозь. Буквально. Её телекинез, и без того мощный, становился тоньше с каждым днём. Теперь она могла не просто сминать металл или швырять предметы — она чувствовала структуру материи. Видела слабые места в самой прочной броне. Ощущала сердцебиение врага за милю, даже если он был скрыт толщей камня. Но главное — она училась видеть ауры. Не просто чувствовать, а именно видеть их. Цвет, интенсивность, пульсацию. Она могла отличить ложь от правды по тому, как меняется свечение вокруг человека. Могла предсказать атаку за секунду до того, как противник сам поймёт, что собирается напасть. Из носа у неё постоянно текла кровь — плата за такое обострённое восприятие. Но она не жаловалась. Она знала: чтобы спасти друзей, чтобы выжить в том, что грядёт, нужно заплатить любую цену. И вот день настал. Они стояли на границе Ядовитых Сверх-Джунглей — того самого места, где год назад увидели Ньюфорд и в ужасе бежали обратно. Теперь они смотрели на этот ад не как на непреодолимую преграду, а как на последний рубеж обороны врага, который нужно преодолеть. — Духи говорят, что он усилил охрану, — тихо сообщила Момо, её глаза были закрыты, а из носа уже сочилась тонкая струйка крови. — Но они же и покажут нам путь. Новый путь. Тот, о котором не знают даже его солдаты. Крокодилдо кивнул. Его глаза горели ровным, холодным светом. Он больше не был тем отчаявшимся существом, которое год назад тащило на себе тушу убитого зверя. Он был воином. Охотником. Тенью, готовой поглотить свет. — Входим, — скомандовал он. Они вошли. И на этот раз их продвижение было не отчаянным бегством, а методичным, смертоносным маршем. Крокодилдо шёл впереди, не обращая внимания на жала ядовитых лиан, которые с тихим звоном ломались о его закалённую годовыми тренировками чешую. Яд, который год назад разъедал его плоть, теперь стекал по металлизированной коже, не причиняя вреда. Горшок шёл справа от него, и каждый раз, когда из темноты вылетали ядовитые споры, он одним коротким, сфокусированным аккордом гасил их в воздухе, превращая в безвредную пыль. Его гитара, теперь постоянно находящаяся у него в руках, гудела на низких частотах, создавая вокруг них вибрирующий кокон. Кирито и Окарун шли по флангам, и их танец смерти продолжался. Они не сражались — они очищали путь. Любой патруль, любая тварь, любая ловушка уничтожались за секунды, без лишнего шума, без единого вскрика. Просто исчезали, растворяясь в темноте. А Момо вела их. Её взгляд был устремлён вглубь, сквозь деревья, сквозь тьму, сквозь саму реальность. Она видела путь — единственный безопасный маршрут через этот ад. Она обходила участки с самой агрессивной флорой, находила бреши в патрулях, чувствовала засады за милю до того, как они активировались. — Направо, — шептала она. — Потом прямо двадцать метров. Стой. Засада слева. Кирито исчезал и возвращался через секунду, вытирая клинок. Засады больше не было. Они больше не были беглецами. Они были клинком, который целый год точили для одного-единственного удара. И теперь этот клинок был готов вонзиться в самое сердце Ньюфорда. Когда они остановились на ночлег в относительно безопасной расщелине скалы, Крокодилдо сидел отдельно от всех, глядя на багровое небо, проглядывающее сквозь ядовитый туман. К нему тихо подошла Момо. — Ты думаешь о них, — сказала она. Не вопрос — утверждение. Крокодилдо не ответил. Он смотрел на небо. — Я вижу их, — продолжила Момо. — Не всех. Но некоторых. Они живы. Они стали сильнее. Они готовятся. Крокодилдо медленно повернул голову. — Ты видишь Рудеуса? Момо покачала головой. — Его аура... она размыта. Словно он в месте, где время течёт иначе. Но он жив. Я чувствую это. — Хорошо, — тихо сказал Крокодилдо. — Пусть живут. Пока могут. Он поднялся и пошёл к остальным, оставляя Момо одну вглядываться в багровое небо. — Духи, — прошептала она. — Защитите нас. Защитите их. Защитите его. Где-то в вышине, в ядовитых облаках, мелькнула тень. Или показалось. В Аду сложно отличить реальность от галлюцинации. Но одно было точно — завтра они выйдут к Ньюфорду. И война, которую они готовили целый год, начнётся.