Крокодилдо 2: Искупление

Линдир, эльф-проводник, оказался не из болтливых. Он молча шёл впереди с факелом, и его бесшумные шаги почти не нарушали ночную тишину. За ним, тяжело ступая, двигался Крокодилдо, замыкали шествие Горшок и Кирито. Тьма вокруг них сгущалась с каждым шагом, словно сам лес не хотел, чтобы они приближались к проклятому месту. Дорога вилась между древними деревьями, чьи корни выползали на тропу, норовя споткнуть путников. Воздух становился всё холоднее, всё тяжелее. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от чего у Горшка начало першить в горле. — Долго ещё? — не выдержал он. — Мы уже пришли, — тихо ответил Линдир, останавливаясь. Они стояли перед чёрным, зияющим провалом в скале. Это был не просто вход в пещеру — это была пасть. Огромная, неровная, с острыми сталактитами, свисающими сверху, похожими на зубы чудовища. Из глубины тянуло холодом и запахом смерти. — Дальше — ваш путь, — сказал Линдир, и в его голосе впервые за всю дорогу прозвучали нотки страха. — Пусть Свет ваших сердец ведёт вас сквозь тьму. Он развернулся и исчез в лесу быстрее, чем они успели сказать хоть слово. — Милый парень, — проворчал Горшок. — Прям захотелось обняться на прощание. Крокодилдо шагнул в темноту первым. Факел эльфа остался снаружи — здесь, внутри, он бы всё равно погас. Тьма здесь была не просто отсутствием света — она была живой, плотной, осязаемой. Она давила на плечи, забивалась в уши, в нос, пыталась проникнуть внутрь. — Держитесь рядом, — приказал Крокодилдо, и его голос в этой тьме прозвучал глухо, словно издалека. — Не расходитесь. Они шли. Час, два, три — время здесь потеряло значение. Тоннели разветвлялись, уходили вниз, вверх, в стороны, и только какое-то внутреннее чутьё вело Крокодилдо вперёд. Его единственный глаз, привыкший к темноте за год скитаний по самым мрачным уголкам вселенных, всё же различал очертания стен, наросты сталагмитов, провалы под ногами. Горшок, идя след в след, то и дело чертыхался, когда задевал гитарой острые выступы. Кирито молчал, но его рука постоянно лежала на пустой рукояти меча — привычка, от которой он не мог избавиться. — Чувствуешь? — вдруг спросил Кирито, останавливаясь. Крокодилдо замер. Он прислушался к себе, к своим инстинктам, которые не раз спасали ему жизнь. — Да. Мы близко. Воздух изменился. В нём появилась вибрация — низкая, едва уловимая, но постоянная. Будто где-то в глубине билось огромное сердце. — Это он, — прошептал Горшок. — Сердце дракона. Они вышли в огромный зал. Настолько огромный, что даже глаз Крокодилдо не мог охватить его целиком. Стены терялись где-то во тьме, потолок — в бесконечности. Везде, куда ни глянь, возвышались сталагмиты — чёрные, блестящие, как обсидиан. Они отражали тусклый свет, исходивший откуда-то сверху, создавая причудливые, пугающие тени. И в центре, на возвышении из черепов и костей, восседал ОН. Теневой Дракон. Он был прекрасен в своей чудовищности. Его чешуя переливалась всеми оттенками тьмы — от угольно-чёрного до фиолетового, почти незаметного. Крылья, сложенные за спиной, напоминали плащ из самой ночи. Глаза горели холодным зелёным огнём, в котором не было ни мысли, ни чувства — только древний, первобытный голод. У его лап, зажатые в сгустках живой, шевелящейся тени, лежали Момо и Окарун. Их глаза были закрыты, лица бледны до синевы. Из их тел медленно, пульсирующими волнами, вытекала тонкая светящаяся субстанция — их магия, их жизненная сила, которую дракон втягивал в себя, как через соломинку. «Какие гости...» — голос дракона прозвучал не снаружи, а внутри их голов. Скользкий, шипящий, похожий на шелест чешуи о камень. «Я чувствовал вас. Знал, что вы придёте. Принесёте ли вы мне новую силу... или просто станете новым украшением моего чертога?» — Отпусти их, — голос Крокодилдо был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар грома. — И я, возможно, оставлю тебя в живых. Дракон усмехнулся. Это было жуткое зрелище — его пасть приоткрылась, обнажая ряды зубов, каждый из которых был размером с человека. «Ты забавен, маленький крокодил. Ты пришёл в моё логово, в мою стихию, и угрожаешь мне?». Он поднялся, расправив крылья. Они заполнили собой половину зала, и тьма вокруг них сгустилась ещё больше, стала почти осязаемой. «Здесь я — закон. Я — хозяин. Вы — лишь пища.». Кирито атаковал первым. Он переместился мгновенно, используя ту же технику, что и Окарун, — короткий рывок сквозь пространство. Его пустая рукоять, которую он всё ещё сжимал, метнулась в глаз дракона — единственное уязвимое место, которое он успел заметить. Но тьма вокруг дракона была быстрее. Она сгустилась перед ним, как стена, и удар пришёлся в пустоту. Кирито отбросило назад, и он врезался в сталагмит, который с хрустом рассыпался под его весом. Горшок, не теряя времени, выхватил из кармана гитару — не обычную, а ту, что берег для особых случаев, с корпусом из чистой стали и струнами из сплава адамантия. Он ударил по струнам, и звуковая волна, сфокусированная, плотная, как стена, обрушилась на дракона. Но звук, прежде чем достичь цели, начал искажаться. Тьма поглощала его, перемалывала, превращала в белый шум, который бил по ушам самих нападавших. — Чёрт! — закричал Горшок, зажимая уши. — Он гасит звук! «Глупцы, — голос дракона звучал торжествующе. — В моём логове даже эхо подчиняется мне.». И тогда в бой пошёл Крокодилдо. Он не стал использовать сложные техники. Не стал ждать удобного момента. Он просто ринулся вперёд, ведомый яростью и отчаянием. Его хвост увеличился, описав дугу, способную снести небоскрёб, и обрушился на дракона. Удар пришёлся в тень. В буквальном смысле — дракон на мгновение стал нематериальным, и хвост прошёл сквозь него, не причинив вреда. Но в следующую секунду тьма вокруг Крокодилдо сгустилась в щупальца, которые обвили его лапы, шею, хвост, прижимая к земле. — КРОК! — закричал Горшок, бросаясь на помощь, но новые щупальца схватили и его. «Вы слабы, — прошептал дракон, приближая свою морду к лицу Крокодилдо. — Вы пришли в мою стихию и думали, что сможете победить? Тьма — это я. Я — это тьма. Здесь нет солнца, нет света, нет надежды.». Крокодилдо рвался, пытаясь освободиться, но щупальца держали мёртвой хваткой. Его единственный глаз горел ненавистью, но силы таяли с каждой секундой. — Отпусти... их... — прохрипел он. «Сначала ты посмотришь, как я выпью их досуха. Потом — твоя очередь.». И в этот момент, когда, казалось, надежды не осталось, дрогнула тень, сковывавшая Момо. Сначала Крокодилдо подумал, что ему показалось. Но нет — щупальца вокруг девушки начали редеть, таять, словно их пожирал невидимый огонь. Момо открыла глаза. Они были не обычными — не карими, не усталыми. Они были белыми. Абсолютно белыми, без зрачков, без радужки. И в этой белизне отражалось что-то древнее, могучее, то, что было здесь задолго до дракона, задолго до эльфов, задолго до самого этого мира. — Ты... — прошептала она, и её голос был не её — в нём звучали тысячи голосов, древних, как камни, из которых состояли эти горы. — Ты пришёл в наш дом. Ты потревожил наш покой. Ты посмел охотиться на тех, кто говорит с нами. Дракон отшатнулся, его глаза впервые расширились от настоящего, не наигранного ужаса. «Духи... Вы не можете... Вы спящие...». — Мы проснулись, — ответили тысячи голосов устами Момо. — Ты разбудил нас своей жадностью. Телекинез Момо, усиленный волей всех духов этих гор, ударил не по дракону. Он ударил по самой пещере. Свод над ними задрожал. С потолка посыпались камни — сначала мелкие, потом всё крупнее. Стены пошли трещинами. Сталагмиты начали падать, разбиваясь в пыль. — Момо! — закричал Окарун, который тоже пришёл в себя и пытался освободиться от ослабевших щупалец. — Ты обрушишь всё! Но она не слышала. Вернее, слышала, но не его голос — голоса древних, которые говорили ей, что делать. Тень дракона, его главное оружие, его стихия, дрогнула и начала отступать. Свет — не золотой, не солнечный, а серый, призрачный свет духов — заполнял зал, вытесняя тьму. Дракон взревел — впервые настоящим, физическим рёвом, полным боли и ярости. Его тело, лишённое теневой защиты, стало уязвимым. Кирито, освободившись, рванул вперёд и его пустая рукоять, ведомая чистой волей, вонзилась дракону прямо в глаз. Тот взвыл, забился, но Горшок уже был рядом. Он выхватил из кармана последнюю гитару — не для боя, для ритуала — и ударил по струнам так, как никогда не бил раньше. Это был не звук — это была песнь изгнания, которую он слышал когда-то от одного старого шамана в другом мире. Дракон, ослепший, оглушённый, истекающий тенью вместо крови, отступил. Он рванул вверх, пробивая головой свод пещеры, и исчез в ночном небе, унося с собой свой страх и свою боль. Тьма отступила. Пещера, лишённая своей живой души, стала просто пещерой — холодной, тёмной, но мёртвой, безопасной. Момо стояла на коленях, её глаза снова стали обычными. Из носа текла кровь, лицо было белым как мел, но она улыбалась. — Мы... мы сделали это, — прошептала она и рухнула без сознания. Окарун, освободившись от последних щупалец, подхватил её на руки. — Жива, — выдохнул он, проверив пульс. — Еле-еле, но жива. Крокодилдо подошёл к ним. Его тело было покрыто новыми ранами, хвост снова был сломан, но он стоял. Его единственный глаз горел тем особенным светом, который появляется только у тех, кто прошёл через невозможное и выжил. — Надо уходить, — сказал он. — Это место скоро рухнет. Они двинулись к выходу, поддерживая друг друга. Кирито хромал, Окарун нёс Момо, Горшок замыкал шествие, то и дело оглядываясь на рушащийся зал. Крокодилдо шёл первым, освещая путь своим единственным глазом, который видел во тьме лучше любого факела. — Мы вернулись, — тихо сказал он, обращаясь не к ним, а к тем, кто был далеко. — Мы всех вернули. Когда они выползли из пещеры, на востоке уже занималась заря. Серый, бледный свет разгонял ночную тьму, обещая новый день. Горшок, тяжело дыша, рухнул на траву. — Больше никогда... слышите? НИКОГДА не пойду в пещеры. Ни за какие коврижки. Кирито улыбнулся — впервые за долгое время. — Ты это говорил уже раз двадцать, пока мы выходили. — Ну вот теперь я серьёзно! Крокодилдо стоял чуть поодаль, глядя на разгорающийся рассвет. Его друзья были живы. Они были рядом. Впереди их ждал Ривенделл, а потом — новые миры, новые битвы, новая цель. Но сейчас, в это мгновение, он позволил себе просто дышать. Просто быть. Просто чувствовать, что они есть. — Отдыхайте, — сказал он, не оборачиваясь. — Час — и идём обратно. Нас ждут. И тьма в его глазу, казалось, на мгновение дрогнула, пропуская внутрь первый луч нового дня.