Сценарий, который мы не выбирали

Кинич молча смотрел на Муалани несколько секунд, взвешивая что-то внутри себя. Потом коротко бросил: — Садись. Поговорим по дороге. Дверца хлопнула, и в салоне воцарилась тишина. Муалани пристегнулась, но её пальцы так дрожали, что она не с первого раза попала пряжкой в замок. — Кинич, я... — она начала, запинаясь. — Прости меня. За всё, что я наговорила на площадке. Ты ведь просто хотел помочь, а я... я набросилась на тебя.. Она замолчала, переводя дыхание. — Я всё поняла. И про Качину тоже. Я злилась, что ты её впутал, но теперь понимаю — ты просто не знал, что делать. Ты видел, что мне плохо, а я врала тебе в глаза каждый день. Это я виновата, что тебе пришлось пойти на такие крайности. Кинич свернул на шоссе и только тогда подал голос. — Я действительно жалею, что довел Качину до слез. Я надеялся, что ты доверилась хотя бы ей,и что она что то знает. — Я никому не рассказывала, — Муалани опустила голову. — Но я больше не могу. Кинич, ты прав. Я действительно болею. Всё, о чем ты догадывался... это правда. — Но это не страшно! — в её голосе зазвучали те самые знакомые оптимистичные нотки. — Честно, я пью таблетки, у меня всё под контролем. И последние дни мне уже гораздо лучше, правда. Это просто был сложный график, переутомление. Я справлюсь, Кинич. Эта роль... она мне нужна. Это не повлияет на работу, обещаю. Муалани говорила быстро, сбивчиво, будто пыталась убедить не его, а саму себя. Она хотела верить, что эти пузырьки с лекарствами — просто временная мера, и скоро всё вернется на круги своя. Кинич долго молчал. Видя, как Муалани судорожно цепляется за эту веру, он не стал ничего говорить. — Мы обсудим это завтра, — тихо сказал он, прибавляя скорость. Он не подтвердил её надежды, но и не разрушил их. Машина плавно замерла у тротуара, в нескольких метрах от дома Муалани. Кинич сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой. Муалани не шевелилась. Она всё так же полулежала в кресле, глядя в окно на свой дом, но в её позе не было готовности уйти. — Приехали, — негромко сказал Кинич, нарушая тишину. — Ты собираешься домой? Муалани вздрогнула, будто его голос выдернул её из глубокого оцепенения. Муалани перевела взгляд на подъезд, потом на Кинича. На мгновение на её лице отразилась растерянность. Она тяжело вздохнула, а потом вдруг негромко, но искренне рассмеялась — тем самым смехом, в котором сквозила горькая ирония над самой собой. — Конечно, пойду, — девушка качнула головой, поправляя выбившийся локон. — Не ночевать же мне в твоей машине. Она уже потянулась к ручке двери, но движение было медленным, неохотным. Кинич видел, как она медлит, как судорожно сжимает ремешок сумки. — Муалани, — позвал он, заставив её обернуться. Он помедлил секунду, подбирая слова. — Если хочешь... Зайди сейчас, возьми необходимые вещи. Можешь поехать ко мне. Завтра всё равно выходные начинаются, на площадку ехать не нужно. Муалани замерла с полуоткрытым ртом. Она явно не ожидала от Кинича такого внезапного предложения,и смотрела на него, пытаясь найти подвох, но видела только его привычное, спокойное выражение лица,за которым скрывалась забота. Ей сейчас действительно было жизненно необходимо, чтобы рядом был кто-то, перед кем не нужно играть роль. — К тебе? — переспросила она. Кинич едва заметно дернул уголком губ, что у него заменяло полноценную улыбку. — Иди. Я жду. Муалани не заставила себя просить дважды. — Пять минут! Я только закину в сумку самое нужное и прибегу! — крикнула она уже на ходу, махая ему рукой. Кинич смотрел ей вслед, слушая, как хлопает подъездная дверь. Через десять минут Муалани действительно вернулась — с наспех набитым рюкзаком, но с совершенно иным выражением лица. — Ну всё, Кинич, — заявила она, пристегиваясь. — Ты сам это предложил. Теперь не жалуйся. — Поехали уже, — буркнул он, но в его голосе не было раздражения. Машина развернулась и покинула двор, направляясь в сторону центра. Кинич зашёл в квартиру,включая свет в коридоре.Муалани, зашедшая следом. Он заметил, как Муалани едва переставляет ноги, и как подрагивают её плечи, когда она снимает куртку. — Ванная прямо по коридору, — он кивнул в сторону двери. Переодевайся. Муалани благодарно кивнула ,и скрылась за дверью, а Кинич направился на кухню. Вечер допросов отменялся. Он достал чайник, наполнил его фильтрованной водой. На полке нашелся травяной сбор — мята, мелисса, что-то что обычно он сам не пил, предпочитая горький черный кофе. Пока вода закипала, он достал две кружки. Одну — свою, вторую — ярко-оранжевую, которую Муалани купила ему «для поднятия настроения» еще пару лет назад. Когда она вышла, Кинич невольно замер. Она была в своей старой пижаме с нелепыми принтами, волосы растрепаны, на лице ни грамма косметики. — О, чай! — Муалани уселась на высокий стул — Ты помнишь, какой я люблю? — У меня всего два вида чая, выбор невелик, — отозвался Кинич, ставя перед ней кружку. Они перебрались в гостиную. Муалани укуталась в плед на диване. — А помнишь, — тихо начала она — как мы в школе строили шалаши из одеял у тебя в комнате? Я всё время засыпала на твоем плече после этого.Ещё мы могли полночи обсуждать какую-нибудь ерунду. Кинич едва заметно усмехнулся, устраиваясь в кресле напротив.Муалани подняла на него глаза. — Знаешь, мне этого ужасно не хватает, Кинич. Этих прогулок, когда мы могли полдня идти куда глаза глядят и говорить о чем угодно. Сейчас работа, графики... Мы будто разучились просто общаться. Кинич смотрел на неё, и внутри него что-то дрогнуло. — Мы стали взрослыми, Муалани. Это закономерно, — он помедлил, а затем добавил чуть мягче: — Но это не значит, что мы не можем это вернуть. Муалани выдохнула, и её плечи наконец расслабились. Она уютно устроилась на подушках, слушая мерное тиканье настенных часов. В эту ночь ей впервые за долгое время не нужно было притворяться сильной. Чай в кружках почти остыл, а в гостиной стало совсем тихо. Муалани чуть поерзала на диване, поудобнее кутаясь в плед, и вдруг её взгляд зацепился за серебристый корпус ноутбука, оставленного Киничем на журнальном столике. — О, Кинич! — она оживилась. — Раз уж у нас ночевка, давай фильм посмотрим? Кинич медленно перевел взгляд на часы над телевизором, а затем на подругу. Его лицо выражало крайнюю степень неодобрения. — Муалани, сейчас час ночи. — И что? Завтра же выходной! — И то, что твоему организму нужно восемь часов полноценного сна. Особенно сейчас, — он осекся, вспомнив обещание не говорить о здоровье, но голос остался твердым. Муалани не сдавалась. — Ну какой сон, Кинич? Если я сейчас лягу, я буду просто лежать и смотреть в потолок. Она протянула руку и кончиками пальцев коснулась крышки ноутбука, заговорщицки глядя на друга. — Всего один фильм. Полтора часа — и я клянусь, что завтра буду спать до обеда. Кинич вздохнул. Он понимал, что Муалани действительно не хотела оставаться наедине со своими мыслями в темноте. Ей нужно было это шумное, яркое мелькание кадров, чтобы заглушить страх. — Один фильм, — повторил он, сдаваясь и притягивая ноутбук к себе. — Ура! Ты лучший! — Муалани тут же начала пододвигаться ближе. Кинич ничего не ответил, лишь молча открыл браузер. Муалани пристроила голову на подушку, почти касаясь его плеча, и через пять минут её дыхание стало ровным и спокойным. Просмотр фильма с Муалани был каким угодно, только не молчаливым. Кинич едва успел включить фильм,как началось привычное обсуждение актерской игры и происходящего в фильме. Кинич сидел неподвижно, сложив руки на груди. Любой другой на его месте уже бы трижды попросил тишины, но он лишь едва заметно прикрыл глаза. Этот фоновый шум был частью его жизни столько, сколько он себя помнил. Муалани не могла просто смотреть — ей нужно было проживать, комментировать, спорить с героями и возмущаться нелогичностью сюжета. Она заерзала, запутавшись ногами в пледе, и в итоге бесцеремонно привалилась боком к его плечу, чтобы было удобнее видеть экран. Кинич не отодвинулся. Напротив, он поймал себя на том, что её голос, и даже этот нелепый плед, который теперь грел и его колени, действовали лучше любого успокоительного. В какой-то момент Муалани затихла. Она перестала критиковать операторскую работу и просто прижалась щекой к его руке.В какой-то момент ее бормотание о сюжете превратилось в невнятное сопение, а голова окончательно отяжелела на плече Кинича. Он замер, боясь пошевелиться,но вскоре осторожно, стараясь не делать резких движений, дотянулся до ноутбука и захлопнул крышку. Кинич медленно подложил руку ей под спину, а другой придержал за плечи, перекладывая ее на диван. Муалани лишь что-то недовольно пробормотала во сне и сильнее закуталась в плед, свернувшись калачиком. Он постоял над ней еще минуту, поправил край одеяла и ушел к себе. Сон к нему не шел. Он вспоминал, как Муалани сегодня пыталась убедить его, что лекарства помогают и ей уже лучше. Для любого другого это была бы всё та же Муалани — душа компании, неутомимая оптимистка. Но Кинич знал что глубоко внутри у нее был страх.Она боялась не боли. Она боялась не успеть. Кинич понимал: она хватается за съемки, за роли, за эти ночные посиделки не из чистого упрямства. Она отчаянно пыталась втиснуть целую жизнь в тот неопределенный отрезок времени. Его злила эта еепопытка спрятать катастрофу за ярким фасадом. Но еще больше его пугало собственное бессилие. Он мог помогать ей,но он не мог дать ей гарантии, что она успеет всё, что задумала. Кинич сжал челюсти. Логика подсказывала, что нужно заставить ее уйти из проекта. Сердце же, которое он так привык игнорировать, знало: лишить ее мечты сейчас — значит убить ее раньше, чем это сделает любая болезнь.