Неважно

“И все завертится,

Петля закрутится.

Сначала стерпится —

А потом полюбится“

— «Весёлый мир» Агата Кристи

      Декабрьские дни никогда не были чёткими, светлыми и свежими по-настоящему. Даже днём улицы обволакивала сизая и блеклая дымка мороза. А воздух пах угольной пылью чем-то маслянистым и сладковатым. Он был тяжёлым и колючим. Солнце затянули седые облака, через которые пробивались редкие лучи.        В ГУВД была особая атмосфера безнадёги, тяжёлого ожидания и предательства. Воздух в коридорах был спёртым, в нём скопились запахи многолетней пыли из архива, старой бумаги, махорки и дешёвого одеколона, которые не перебивал даже запах едкой хлорки. Лампочка над пятым кабинетом на втором этаже мигала и шумела. Половицы местами жалобно скрипели и это заглушалось гулом голосов оперативников и тяжёлыми шагами. И был тут шлейф чего-то металлического. Из изоляторов временного содержания вечно разило перегаром и потом.        Константин Гром своим присутствием заполнял пространство, воздух вокруг него сразу становился тяжёлым, будто вот-вот грянет дождь. Молодые лейтенанты, которые толком ещё не выпустились из академий, побаивались его. Каждый из них уже выучил, что Грому под горячую руку лучше не попадаться. Опытные опера лишь хмыкали, но майора уважали. На нём ни одного глухаря. Константин дошёл почти до самого конца длинного коридора на втором этаже и зашёл в кабинет, хлопнув дверью и швырнув папку на стол.        Он вернулся после очередного вызова на ковёр к Хмуровой. За те десять минут он успел возненавидеть запах её сигарет и духов ещё больше, мысленно «случайно» прихлопнуть её дверью, посчитать до ста и проклясть её и её род. И Гром честно держал себя в руках, пока эта дамочка не издала указ заниматься «реальными» делами и ловить малолетних группировщиков по улицам. А помогать в этом должен ему Ильдар Юнусович.  — Ну что, добро получил? — Прокопенко поднял глаза на друга, отодвигая папку с каким-то делом в сторону        Смирнов, что обосновался за рабочим столом Кости, пододвинул к себе папку с делом Анубиса.  — Ага, получил, — буркнул Гром, проверяя воду в чайнике — Добро на хуй сходить получил. И к Ильдару на поклон.        Константин чиркнул спичкой, поджог маленькую походную газовую конфорку и поставил чайник, после от той же спички прикурил сигарету и затушил её, бросив в пепельницу. Вообще иметь конфорки в кабинетах запрещалось и тем более что-то греть на них, но всем было как-то плевать на этот запрет, поэтому в каждом втором кабинете чаи гонялись постоянно. Гром открыл форточку и сел на подоконник, перед этим взяв пепельницу со своего стола.  — О, — усмехнулся в усы Фёдор — К нашему любимому дяде Ильдарке. Да он тебя от радости заобнимает. Он, говорят, прям план капкан придумал по отлову шпаны, Наполеон нашего времени.  — Ильдар — ишак полный. — бросил между делом Смирнов, перекладывая фотографии трупов из папки — Он дальше своего носа не видит. Ему лишь бы пару пацанов поймать, в кутузку закинуть и галочку в деле поставить. И ему похуй, что завтра эти пацаны снова будут свободны и проломят друг другу бошки.  — Юр, помягче, — отозвался Прокопенко — Этот ишак наш коллега. — как-то снисходительно подметил он  — Не коллега он нам, а калека на бошку свою, — скривился Юра — Он нас терпеть не может, как и мы его, потому что мы работаем, а он имитирует бурную деятельность.        Гром затянулся сигаретой, чуть усмехнувшись. Прокопенко и Смирнов два взрослых мужика, опытные опера на высоком звании, а ругались как школьники. Но в этом было что-то такое простое и необходимое, от чего становилось легче. Гром потушил окурок в пепельнице и заварил себе кофе, после сел за свой стол. И всё же нужно возвращаться к Анубису, этого шакала так просто оставлять нельзя.  — Кость, тебе, может, лучше пару выходных взять? — Юра переключил внимание на Грома — Выспишься хоть, а то смотреть страшно. И с детьми время проведёшь.  — Вот именно, Юрца послушай. Ты детей в последний раз когда видел? — почти по отечески согласился Федя  — Отдохну, когда лично скручу Анубиса и наручники на него нацеплю. — отмахнулся Гром  — Это уже помешательство, Кость. — невесело заметил Прокопенко        Гром ничего не ответил, лишь посмотрел на небольшую фоторамку, что стояла к компьютера. На фотографии его двойняшки, им там лет по тринадцать. В который раз он в мыслях и сердцах просил прощение у детей, что его слишком часто нет рядом. Он всегда оправдывал это тем, что всё делает для них, в этом он был слепо убеждён. Костя ловил преступников, чтобы мир был чуточку безопаснее и дети могли без страха ходить в школу и гулять. Но какое там безопасно, когда, кроме законченых бандитов, есть ещё шайки пацанов, которым зажать кого-то в углу и спросить за понятия как за «здрасте»?        Дверь открылась без стука и на пороге появилась фигура Ильдара Юнусовича.  — Гром, — начал он, не тратя время на любезность и приветствие — Хмурова сказала, что Вы теперь будете мне помогать. Мне нужен отчёт по подростковым группировкам в Советском районе.        Гром поднял взгляд на него, держа в руках кружку кофе. Его глаза тут же сгустились до состояния серых туч и стали колючими.  — Ильдар Юнусович, здравствуйте, — нарочито вежливо произнёс он — Присаживайтесь, дорогой, кофе будете?        Прокопенко усмехнулся в усы, делая вид, что слишком занят материалом дела. Смирнов прикрыл рот рукой, делая вид, что зевает, но морщинки вокруг глаз выдавали его беззвучный смех. Театральная вежливость Кости Грома была аттракционом невиданной щедрости.  — Я не кофе пить пришёл, — он закрыл за собой дверь и прошёл вглубь кабинета — Мне информация нужна. На районе не спокойно, разъездовские с «Панельками» асфальт делят, универсамовские воду мутят. Вчера драка была, десять пацанов в больнице со сломаннами рёбрами и ушибами, ещё двое в реанимации, им заточку под рёбра вогнали. Девочек насилуют в подворотнях или в машинах увозят и там по кругу пускают. А вы тут втроём за каким-то Анубисом бегаете, как идиоты. Анубис ваш — сказка и вымысел. А тут, — он потрят папкой перед лицом Грома — Реальные дела.        Константин посмотрел на него холодно. Ильдар был средним мужиком, ничего запоминающегося в нём не было. Ему около пятидесяти, но за годы службы ничего выдающегося не сделал. Среднего роста, плотно сбитый. Лицо с первого раза запомнить легко, потому что на нём было написано «крыса ментовская». Он ни умный, ни глупый. Проще говоря, стабильный среднячок. Носил форму, в отличие от Константина. И Гром его презирал и ненавидел. Не потому что он плохой человек, а хотя может и человек тоже гнилой, в ту степь Костя даже не смотрел, ему было достаточно его нутра в роли опера. Ненавидел он этого мужика за его работу. Ильдар Юнусович был из тех ментов, которые ловили подростков, выискивали самых слабых и делали из них стукачей. Он заставлял пацанов сдавать своих же, часто манипулируя и запугивая. Он не знал, что такое настоящая работа. Не знал какого, когда тебе к затылку приставляют дуло пистолета, какого смотреть в глаза убийце и каждый день ходить по лезвию. Он сидел в кабинете, писал очередные рапорты с доносами и портил жизнь подросткам, большинство из которых ничего серьёзного не совершили.  — Анубис не сказка, — глухо ответил Константин — Недавно он положил двадцать человек на заброшенном складе на окраине.  — Слышал, но мне дела до этого нет, — отмахнулся он — Моё дело утырков беспризорных ловить, что и вам советую. И если Вы работаете со мной, то я требую, чтобы и Вы по закону работали, как я. — делая акцент на «вы» продолжал Ильдар — По закону? — усмехнулся Константин, откидываясь на спину стула — Вы давите на родителей и запугиваете детей, заставляя их сдавать своих же.  — Зато все живы, в отличие от Ваших свидетелей. В общем, завтра жду от Вас отчёт по группировкам, не заставляйте Елену Александровну нервничать.        Он в последний раз глянул на карту города на стене, на которой висели стикеры с пометками, флажки с местами преступлений и проведены нитки между ними. После Ильдар ушёл, хлопнув дверью.  — Климакс, что ли. — задумчиво произнёс Фёдор  — Федь, — чуть с укором протянул Гром  — Ну а что? У меня у тёщи, когда климакс начался, то она такой сварливой и вредной бабой стала. А тут мужик, плохо, когда уже не стоит, а хочется. — невинно произнёс Прокопенко, делая самое безобидное выражение лица        Смирнов не выдержал и засмеялся в голос, Гром тоже не сдержал смешка.  — Но в одном этот оборотень прав, — на удивление почти философски заметил Юра — Подростки — наша боль. Почти каждый день кто-то умирает, а кто-то с травмами уезжает в больничку. А мы их даже не считаем.  — Только вот упырь этот о них не заботится, — Костя подкурил сигарету — Он о своих показателях заботится. Ему плевать, кто они и почему встали на такой путь. Ему цифры нужны.  — А тебе, Кость, не плевать? — Смирнов покосился на друга  — Не плевать. Но я не могу спасти всех, я могу только посадить того, кто их убивает. — с горечью произнёс Костя, смотря в окно 

***

      Вечер наступил быстро, окрашивая небо в цвет свежего синяка. Солнце скрылось за домами, но горизонт всё также горел красно-оранжевым переходом, точно костёр. Вообще закатное время, когда сумерки только накрывали город сиреневыми тенями, было у Альвины любимым. Ей нравилось смотреть как изо дня в день один и тот же процесс выглядит по-разному. Вчера, например, зарево не было таким красным, оно было больше розово-фиолетового и жёлтого оттенка совсем не было.        Альвина лежала по центру комнаты на ковре, смотря в белый потолок с потрескавшейся лепниной. Он был окрашен в цвет уходящего солнца. Её распущенные длинные волосы разметались по ковру и в них играли последнии лучи, делая их живым искрящимся огнём. Кожа казалась более прозрачной, а синяки под глазами темнее.        Игорь сидел на кровати, спиной прислонившись к углу стены. В руках альбом. Тихий шелест карандаша о бумагу нарушал тишину комнаты. Гром, казалось, был талантлив во всём и творческая жилка в нём тоже была, иначе Альвина не могла объяснить его умение рисовать. Это была его отдушина. Девчонка переодически наблюдала за братом, замечая как он иногда хмурит брови, выводя ровную линию. Высовывает кончик языка, накладывая тени. Кончики его тёмных волос были тёмно-медного цвета и на солнце они становились рыжими, почти как у Альвины.        Альвина медленно села, скрестив ноги, и почти сразу почувствовала как кровь отлила от головы. В глазах на пару секунд потемнело и зашумело в ушах. Она поморщилась, борясь с комом в горле. Время подходило к пяти вечера. А Марату она обещала прийти в пять ровно. Игорь смотрит сначала на часы, после на сосредоточенное лицо сестры, что смотрела в зеркало, висевшее на дверце шкафа. И Гром понимает всё. Может, отговорить от этой идеи? Но сразу эту мысль откидывает куда подальше. Упёртость в этом семействе от отца к сыну передаётся, а теперь и к дочери. В семье Громов Альвина была единственной рождённой девочкой.  — Всё нормально будет, он слово дал. — увидев в отражении взгляд брата, произнесла Альвина  — Ты серьёзно? Слово пацана — только для пацана. А ты… — Игорь запнулся, не решаясь произносить все мысли в слух. Она девочка, которая ушатала двух суперов несколькими ударами и сбежала. Она, сука, феномен и неизвестная переменная. — Короче, слово дал и слово взял. — он уткнулся взглядом в альбом, но девчонка видела как Игорь сжимал в пальцах карандаш, рискуя его сломать пополам  — Я почему-то ему верю. — пожала плечами Альвина, поднимаясь с пола        Это заставило Грома отложить альбом подальше и уставиться непонимающим взглядом на двойняшку. Он не верил, потому что это было не похоже на его сестру, что во всём искала подвох и вечно не могла расслабиться. Что ждала удар из-за каждого угла.  — Аль, ты головой нигде не ударилась? — фыркнул без озорства Игорь — Ты веришь пацану с «Универсама»? Серьёзно? Да он по всем своим этим понятиям должен был сдать тебя сразу!  — Но не сдал, — ровно ответила Альвина, но слова парня посеяли в ней тень сомнения — Хотя мог.  — Ладно, давай так, где вероятность того, что это всё не ловушка? Что тебя там не ждут, чтобы скрутить?  — Она есть, — согласилась Альвина — Но я не чувствую подвох.        Интуиция у Громов работала хорошо. И если они чувствовали беду, то значит нужно быть готовым ко всему. Но и эта волшебная чуйка иногда давала сбой.  — Ладно, — выдохнул Игорь, прикрыв глаза — Но в случае чего беги, кричи, звони. Делай, что угодно. Я рядом.  — Расслабся, Угорёк, всё нормально будет.        Альвина подошла к зеркалу, стянула с запястья простенькую чёрную резинку и собрала волосы в небрежный пучок. На ней были свободные чёрные карго с карманами на бёдрах, свободный немного растянутый свитер в чёрно-красную полоску, похожий на тот, что носил Курт Кобейн, под ним простая свободная тёмно-серая футболка, которая когда-то принадлежала Игорю, пока Альвина не «одолжила» её на пару дней.         Альвина положила свою акустическую гитару в чехол, набросила лямку на плечо и повернулась к брату.  — Ты на сколько? — Гром осмотрел сестру  — Не знаю. Как получится. — пожала, плечами Альвина  — Если задержишься, то позвони мне.  — Хорошо.        Альвина вышла в прихожую, натянула кеды и ушла. Идти недалеко, буквально несколько пролётов вниз, до пятого этажа. Иронично, что в одном подъезде жили отъявленный группировщик и дети майора. Странное соседство. И крайне опасное. И сейчас один из детей мента шёл к мотальщику, чтобы учить последнего играть на гитаре. Это звучало крайне ненормально.        Гром спустилась на нужный этаж и подошла к двери квартиры Суворовых. На секунду внутри поселилось сомнение. Может, всё же да ну его? Но Альвина отбросила эту мысль в сторону. В конце концов она Гром, а Громы никогда не убегают и смотрят прямо. Она несколько раз нажала на кнопку дверного звонка.        Марат дверь открыл почти сразу. При виде неё он улыбнулся, глаза его сверкнули. И в них не было той цепкости, что она видела в школе при первой встрече и сегодня утром. Была искренняя, почти детская, заинтересованность. Тёмные короткие волосы были немного взъерошены. На нём обычные домашние треники, вытянутые в коленях, и красная кофта на молнии.  — Ну привет, рокерша, — как-то по-доброму усмехнулся он, пропуская её на порог квартиры  — Ну привет, чучело. — в тон ему ответила девчонка, проходя внутрь  — Марат, кто там? — из глубины квартиры раздался женский голос        Ещё через секунду в коридор вышла молодая женщина чуть старше тридцати, вытирая руки о кухонное полотенце. Она выглядела моложе своих лет, ухоженная. Тёмные волосы чуть ниже плеч завиты в аккуратные кудри и заколоты крабиком. Тёмно-карие глаза, как у Марата, смотрели внимательно, но без подозрения и анализа, а с какой-то простой теплотой, от которой становилось мягче. Она выглядела приветливо.  — Здравствуйте, — коротко кивнула Альвина        Почему-то на пару мгновений ей стало слишком неловко и она почувствовала себя лишней. Даже с порога квартиры было видно, что дом Суворовых кардинально отличается от её. Здесь также было просторно и много места, но здесь было светлее, пахло свежей выпечкой и какими-то благовониями. Дорогая и качественная мебель, полки серванта украшали хрустальные фужеры и рюмки, полки стеллажа ломились от книг и справочников. Ценная ваза из хрусталя стояла на добротном пианино в гостиной. Под ногами пирсидский ковёр. Такой стоил больших денег и позволить себе мог только человек, занимающий высокую и почётную должность. Семья Марата по тем временам была зажиточной, даже очень.        Громы нищими не были. Отец за свои заслуги получал хорошие по тем временам деньги, мог позволить хорошие вещи и дети никогда не ходили в обносках и не были голодными. Просто Константин Гром не видел смысла тратить деньги на красивые безделушки в квартиру. И вообще, богатство души не восполнить богатством в кармане — это ещё дед-генерал, отец Константина привил сыну в раннем возрасте, а после и сам майор привил это детям. Они были простыми, без понтов и замашек интеллигенции. В конце концов с бандитами не светские беседы вести надо.  — Марат, а это..? — женщина смолкла, подбирая слова  — Мам, это Альвина, моя одноклассница. Она будет меня гитаре учить. — довольно отозвался Суворов, обернувшись на мать  — Музыка это очень хорошо, — улыбнулась одобрительно женщина — Милая, проходи, не стесняйся и чувствуй себя как дома. Чай будете? — Будем. — кивнул Марат — Проходи давай, — чуть подтолкнул он девчонку — Гитару давай пока, в комнату отнесу.        Чувствовать себя как дома? Легко сказать. Только никто не рассказал, что делать, когда дома у тебя не семейный очаг в привычном его понимании. У неё дома не было женской и материнской руки и того уюта, который должна была создавать мама. В место этого была мужская рука отца, который не рассказал, что девочка должна заниматься работой по дому. Но была тётя Лена, которая учила готовить, присматривать за порядком и делилась секретами быстрой и лёгкой уборки. Распространялось это и на Игоря, потому что, как сказали отец и дядя Федя, мужчина должен уметь абсолютно всё и сестре помогать надо. Тот особо и не возражал, правда посуду мыть ненавидел, поэтому Альвина эту обязанность забрала себе, а на каждую уборку чистоту полов сбрасывала на брата.        На кухне Диляра Дамировна, которая разрешила называть её просто тётей Дилей, заваривала чай, расспрашивая Альвину про музыку. Она не расспрашивала её о семье, как это часто бывает, не выясняла кто отец, а кто мать. Просто интересовалась самой девочкой, кивала и улыбалась. И было видно, что не из вежливости, а из искреннего интереса, от которого у Гром почему-то в груди сжималось и становилось горько и сладко одновременно. Мельком девочка успела задуматься, как с такой мамой можно связаться с уличными группировками? Как братья Суворовы пришли к этому? Если бы у Альвины с Игорем была такая мама, то они бы сделали всё, чтобы она не переживала за детей.  — Ну вот видишь, как хорошо, — улыбка с лица женщины не сходила — Группу, может, соберёте. Андрей на пианино, Марат на гитаре, ты петь будешь. Здорово же, правда, Марат? — она посмотрела на сына, что только зашёл на кухню и сел напротив Гром  — Здорово. — чуть улыбнулся Суворов, посмотрев на девчонку  — Вам бы ещё кого-нибудь найти, — задумчиво произнесла Диляра  — Барабаны и саксофон, ну или, может, скрипку, — пожала плечами Альвина — Но я больше к саксофону склоняюсь. — Почему не скрипка? — приподнял вопросительно брови Марат  — Мне больше нравится как гитара совместно с саксофоном звучит, это интереснее, больше аранжировок придумать можно, — даже не думая, ответила она — Более свежо что ли. А скрипка, конечно, красиво звучит, но не совсем моё.        Марат хмыкнул, опуская глаза в чашку с чаем. Чай пили вместе с разговорами ни о чём. Вскоре Диляра Дамировна ушла в гости к подружке, оставив подростков одних и перед этим предупредив Марата, что будет поздно.        Допив чай, Суворов повёл девчонку в комнату, которую делил с братом. И тут Альвина более-менее смогла почувствовать себя комфортнее. В пацанской комнате, где царил свой контролируемый хаус на стороне Марата и порядок на стороне Вовы, было спокойнее. Взгляд зацепился за яркий ковёр, что висел на стене у кровати Марата. Деревянную полку, также висящую на стене, в которой стояли какие-то энциклопедии, классическая литература и, что самое удивительное, сказки. На ней аккуратно расставлены фигурки солдатиков. На другой полке, на стороне Адидаса-старшего, аккуратно лежали боксёрские перчатки и эластичные бинты. Там же пристроился кассетный магнитофон и коллекция кассет. Но больше её заинтересовала гитара. Старенькая классическая гитара, на корпусе которой местами лак подстёрся со временем, но видно что за ней ухаживали и берегли.  — Это Вовкина, — довольно произнёс Марат, хватая инструмент в руки и усаживаясь с ней на пол — Я у него долго выпрашивал. Давать не хотел сначала, потом сдался и согласился, перед этим меня к чёрту на куличики послав. Сказал, чтобы я аккуратно с ней, а то руки оборвёт по самое не балуй.       А после он с силой ударил по всем струнам, от чего те жалобно и протяжно зазвенели в диссонансе.  — Ты чё, блять, творишь?! — тут же встрепенулась Альвина, перехватывая гитару из чужих рук и заглушая струны — Порвёшь же, мать твою, — пробурчала она, проводя пальцами по струнам — Я теперь понимаю, почему Вова тебе гитару давать не хотел. С гитарой, как с девушкой надо. Нежно, но настойчиво.        Суворов посмотрел на неё удивлённо и с какой-то детской обидой, искренне не понимая, что не так он сделал. От этого взгляда Альвине хотелось рассмеяться, но она лишь со свистом и усмешкой выпустила воздух из лёгких.  — Сначала нужно проверить не расстроилась ли она, — произнесла Гром, щипая каждую струну отдельно  — Да её вроде никто не обижал, — легкомысленно пожал плечами Марат, наблюдая за слишком уж сосредоточенным лицом девушки, что будто бомбу обезвреживала, а не гитару настраивала, которая на пару с Вовой Афган прошла        Альвина замерла, так и не коснувшись средней струны. На её лице сначала промелькнуло негодование, возмущение, а после она и вовсе засмеялась.  — Дурак, — сквозь чуть хриплый смех шикнула она — Блять, кто её настраивал? Ми соль не в ладах, си у меня вообще в астрале гуляет. — Гром снова начала бурчать себе под нос        На этот раз смеха не сдержал Марат. Было забавно наблюдать, как эта девчонка, что постоянно смотрела на всех без интереса или с раздражением, которая ушатала двух его суперов, сейчас сидела нахохлившись, будто воробей, и настраивала гитару.  — Вова последний играл. — ответил Суворов  — Брату привет. — буркнула снова Гром, подкручивая колки        Через несколько минут она подняла глаза на Марата.  — А теперь вопрос на засыпку: со слухом как? — она достала из своего гитарного чехла старенький, но надёжный метроном  — Ну, «Ласковый май» от «Кино» различаю.  — Дурак, — снова беззлобно фыркнула Альвина, заставив Марата довольно улыбнуться — Ладно, давай с малого, — она запустила метроном — Ничего сложного, просто бей по струнам в такт. Только нежно, блять, бей, я не хочу перед твоим братом за порванные струны отчитываться.  — А аккорды? — почти по-детски и наивно спросил он  — Подождут, — отмахнулась Альвина — Аккорды выучить любой дурак может, а вот в ритм попасть не каждый.        Марат спорить не стал, посчитав, что Альвине в этой ситуации виднее.        А Альвина почти сразу поняла, что тут не аккорды учить надо, а над чувством такта работать, потому что метроном Адидас-младший слышать отказывался. Ну или он его слышал, но не попадал.        То, что было дальше, а если быть точнее, то ближайшие тридцать минут — словами не описать. Марат, привыкший действовать импульсивно и с напором, сейчас психовал от технической точности. Он не попадал то отставал, то наоборот торопился. Иногда он завывал в голос от раздражения и досады, как маленький, несколько минут психовал, но всё равно брался по-новой, чем вызывал у Альвины чувство уважения. Потом Суворов психанул из-за звука метронома.  — Да заебал он на мозги капать! — не выдержал Адидас-младший — Бесит!  — А он и должен капать на мозги и бесить. — почти философский заметила Альвина, поднимая взгляд на парня от своей чёрной акустики — И вообще, он нужен, чтоб не быть, как слон в посудной лавке.        Когда Марат начал более-менее сносно попадать в такт, Альвина начала показывать первые самые простенькие аккорды и бой, на перебор и баррэ она решила не замахиваться, потому что было жалко. А кого больше было жалко — гитару или Марата — она так и не поняла.        Таким сосредоточенным Суворова она никогда не видела. Он хмурил брови, постоянно шикал, когда аккорд выходил фальшим и глухим. А Альвина одобрительно улыбалась, подмечая, что слух есть и не всё так потеряно.  — Блять, Маратик, ты не лук щипаешь, а аккорд зажимаешь, — возмутилась Альвина, когда в очередной раз бедный Am вышел глухим — Нежнее зажимай. Марат, если ты так будешь и девочку трогать, которая тебе нравится, то она тебя быстро пошлёт.        В такие моменты Альвина откладывала свою гитару в сторону и садилась на колени за спиной Суворова. Она накрывала его ладони своими, поправляя постановку рук и показывая с какой силой давить на струны. Объясняла что-то или в очередной раз по-ласковому называла его дураком, отчитывая, что он с гитарой грубо обращается, но Марат откровенно не слушал. Он замирал и казалось не дышал, когда её прохладные пальцы касались его тёплых. Холод серебряных колец на пальцах левой руки обжигал. Он впервые обратил на это внимание. На большом пальце широкое, больше походящее на мужское, кольцо, на указательном и среднем тоненькие с какими-то камушками. Покрасневшие и сбитые костяшки на всё той же левой руке выглядели ярко на фоне бледной кожи с яркими венами и выступающими сухожилиями. От неё пахло хорошими духами с нотами сандала и ириса, её вишневыми сигаретами, которые пачками таскал ей Бустер и чем-то неуловимымо карамельным, почти детским и самое главное её.        Спустя ещё час они вновь оказались на кухне, потому что Марату нужен был перерыв, иначе метроном полетел бы в окно. На это Альвина насмешило подметила, что тогда он тоже вылетит в окно.  — Слушай, а ты «Ласковый май» знаешь? — неожиданно спросил Суворов с какой-то детской надеждой — Ну эта.., — он взял короткую паузу — И снова седая ночь, и только ей доверяю я..,        Марат пропел на удивление чисто, попав во все ноты.  — В ноты попал, молодец. Но над тактом поработать надо, — Альвина отпила из чашки чай — В общем, всё не так хуёво, как я думала в самом начале.        Адидас-младший аж просиял, гордо подняв подбородок с довольным «ну не только ж мне копилки пробивать уметь». Ну да, сам себя не похвалишь — никто не похвалит.  — Ну так знаешь, а? — он бедный на стуле заёрзал и посмотрел на неё с таким блеском в глазах, от которого Альвина почувствовала как щёки медленно гореть начинают, не ожидала она такого от универсамовского  — Знаю-знаю, — закатила она глаза без раздражения — Но начнём мы с тобой с «Кино», у Цоя гитара лёгкая, за вечер, максимум за два выучить можно. А там на твоего Шатунова перейдём.  — А сыграй, а? А то Пальто, ну Андрей, что в параллельном учится, обещал разобрать на пианино. Ну разобрал, но не то это, а вот на гитаре. — с горящими глазами сказал он  — Ладно, чёрт с тобой, Адидас.        Время шло незаметно. Альвина, как и обещала, позвонила брату, успокоила его, что всё хорошо и спасать её не нужно. После небольшого перерыва они вернулись к гитаре, к этому времени у Марата пальцы уже начали болеть, но он упорно учился переставлять аккорды. В какой-то момент он снова загорелся желанием вышвырнуть метроном в окно, на что Альвина уже не угрожала, а запустила в него подушкой. Парень вначале опешил, айкнул и посмотрел на девочку с такой смесью обиды и растерянности, что Гром засмеялась до боли в животе. Марат в долгу не остался, он убрал гитары подальше, схватил подушку, которая минутой ранее прилетела ему в голову, и двинулся на Гром. Девчонка среагировать успела, увернулась в последний момент и вооружилась другой подушкой.        Когда подушка прилетела в лицо Альвины, Суворов тут же подскочил к ней, взял её лицо в руки и развернул к свету, рассматривая на предмет случайных травм, не хватало ей ещё нос сломать и разбить. Гром фыркала, пытаясь убрать его руки от своего лица, но тот её не слушал и шикнул, чтобы не мешала.        И, пожалуй, было очень странно, что дочь мента и группировщик сейчас находились в одной комнате и вели себя как давние друзья. И Марат ей сейчас не казался подлым мерзавцем, он был обычным пацаном, простым и свойским. И Альвине сейчас было легко, она не казалась и не притворялась, просто была такой, какая она есть. И в какой-то степени ей даже было жаль, что ей придётся и дальше врать про своего отца. Впервые за всё время, что общалась с пацаном, она не видела в глазах Суворова оценки и попытки залезть в её голову, чтобы изучить все мысли. Они были тёплыми, почти счастливыми, как у ребёнка.        Ближе к восьми они оба выдохлись совсем. Марат лежал на полу, подложив руки под голову. Он смотрел в потолок, пока Альвина сидела рядом, скрестив ноги. Волосы она распустила, потому что резинка больно стянула волосы и пучок совсем растрепался. Девчонка наигрывала на гитаре что-то тягучее и меланхоличное из «Агаты Кристи».  — А ты не такая уж и стерва, Аль, — нарушил это умиротворение Марат, смотря на Альвину — Ты прикольная.  — Поздравляю, Маратик, ты только что открыл собственную Америку, предлагаю отметить это «Буратино», ну или если ты где-то надыбаешь «777», то им.        Марат насмешливо фыркнул, закатив глаза. Он приподнялся на локте.  — Слушай, а парень у тебя есть? — прямо и без стеснения спросил он — Просто подумал, что если есть, то неудобно как-то будет. Вдруг ревновать будет. А я, знаешь ли, такого учителя терять не хочу.  — Сочту за комплимент. — усмехнулась Альвина, хитро глянув на Марата  — Ты не ответила на вопрос.  — Я сама себе парень. — закатила глаза та, проводя по струнам  — Ну так есть или нет? — не унимался парень  — Да нету, блять, доволен?  — Да! — довольно хлопнул в ладоши Адидас-младший  — Пиз… — начала было девчонка, но почему-то резко подумала, что перебор и замолкла  — Да. — закончил за неё парень  — С языка снял.        Они посмотрели друг на друга и громко засмеялись.        Казалось, что это умиротворение ничего не сможет испортить. Альвина не знала сколько прошло времени, но Марату стало скучно просто лежать, от гитары болели подушечки пальцев, и он затеял новый бой подушками. Комната заполнилась слегка хрипловатым смехом подростков и беззлобными подначками. Они даже не услышали, как щёлкнула входная дверь и впустила на порог троих. Вова ожидал встретить привычную тишину и приглушённый голос Шатунова с магнитофона, но не какую-то возню из комнаты и два возмущённо-насмешливых голоса.  — Последний раз даю тебе извиниться, — Альвина сидела на Марате, занося подушку над головой  — Пацаны не извиняются! — буркнул он  — Тогда ты извиняй меня!        Сначала послышался глухой удар подушкой, хриплые крики Марата, что он больше так не будет и вообще он кепкой-сеточкой клянётся. Но за секунду что-то поменялось, потому что сначала послышался короткий приглушённый взвизг, переходящий в истеричный смех, а после мольбы о пощаде смешанные с угрозами.        Суворов бесшумно прошёл по длинному коридору и толкнул дверь. Его лицо оставалось невозмутимым, лишь брови приподнялись в вопросе и каком-то удивлении. Марат сидел на полу рядом с девчонкой, одной рукой он удерживал её запястья и прижимал к её же груди, второй щекотал под рёбрами, заставляя Альвину извиваться и поджимать колени к себе. Как только они заприметили старшего, Марат тут же поднялся на ноги, Альвина следом.  — Прерываю? — глухо спросил он  — Альвина, — она чисто машинально представилась и протянула правую руку        Адидас-старший окинул её взглядом. Растрёпанные длинные волосы, слегка сбившаяся одежда. Раскрасневшиеся от смеха и возни щёки, блестящие тёмно-зелёные глаза. Мешковатая одежда, пацанский стиль. И этот жест с протянутой рукой. Девочки обычно не тянули руку при знакомстве и приветствии. Это уже о чём-то говорило. В его взгляде не было враждебности, только интерес.  — Вов, это Альвина, та самая, про которую я говорил, которая меня гитаре учит. — тут же объяснился Марат  — Вова, — наконец, он представился и пожал руку девочке        Лицо его смягчилось, появилось даже какое-то одобрение.  — И как он? Не обижает? — Суворов не сводил глаз с девочки  — Да она сама кого хочет обидит. Я сказал, что метроном в окно выкину, а она в меня подушкой швырнула. — пожаловался младший старшему  — И правильно сделала. Метроном вещь хорошая, она к порядку приучает, а ты — балбес. — беззлобно заключил Суворов  — Ты мне говори, если обижать будет. — кивнул он Альвине — А ты давай показывай, что выучил за сегодня. Учили хоть что?  — Цоя. «Звезда по имени солнца». Альвина сказала, что для начала пойдёт.        Марат взял гитару в руки, явно желая показать брату успехи. Альвина к этому времени села обратно на пол, скрестив ноги и взяв гитару больше по привычке. Левая рука легла на деку, а правая обхватила гриф.        Но показать игру Марату не дали. В комнате появились ещё две фигуры, которые Альвина уже видела сегодня у школы. Но сейчас они были буквально в нескольких шагах от неё и выглядели злее и предельно опасными. Гром замерла, смотря на парня с разбитой губой, точно кошка при свете фар. Его лицо жёсткое, с выраженными скулами и чёткой линией челюсти. Поджатые губы с запёкшейся раной слева, яркая гематома на скуле. Густые тёмно-русые волосы были слегка кудрявыми, и пару прядей чёлки волнами спадали на лоб. Но Альвина зацепилась за глаза. Зелёные, почти прозрачное, почему-то напоминали ей не свежую майскую траву, а озеро. И, заприметив девчонку, его взгляд стал жёстче, почти колючим. Он сканировал её ответно. В глазах обоих не было вызова, обычный анализ. Второй парень стоял чуть позади. Молчаливый и отстранённый. Его глаза казались чёрными, но в них ни капли жестокости и жадности, как у Турбо. Он смотрел внимательно.  — Гитаристка, значит, — произнёс как очевидный факт Валера, делая несколько шагов к ней и садясь на корточки напротив        Марат заметно напрягся, готовый в любой момент вступиться. Глаза Туркина скользнули по её длинным рыжим волосам, что волнами спадали по спине и плечам, касаясь пола. Он медленно, будто давая возможность оттолкнуть его руку, дотронулся до её волос, подцепил длинную прядь пальцем, провел по длине. Валера не причинял боли, его прикосновение было лёгким. Её волосы на ощупь были приятными и мягкими, он почувствовал лёгкую пористость. Но глаза обвели её лицо, зацепились на глазах, что смотрели без страха и вызова, но с непонятным интересом, на тёмные круги под ними. На пирсинг в носу. Обвёл медленно тонкую длинную шею, острые ключицы, что выступали из-под выреза свитера. Но задержал он взгляд на костяшках. Маленькие покрасневшие ранки выглядели красноречиво, как и кольца на пальцах.  — А руки чего не бережёшь? — его пальцы с волос переключились на её кисть, Турбо провёл по костяшкам почти бережно — Тренеруешься или о стены сбиваешь, когда аккорды не ложатся? — он усмехнулся, не сводя глаз с неё  — На груше отрабатываю под надзором отца, он нас тренирует, иногда в спарринги ставит. — Гром понимала, что сейчас врать нельзя, но и всей правды раскрывать тоже нельзя, поэтому она информацию выдала дозировано  — Вот как оно, — вскинул брови Валера, имитируя искреннее удивление — А отец с братом кто? Кто девчонку такому учит?  — Брат спортсмен, призёр. — ровно отвечала она — Отец охранник на заводе. — сказала она первое, что пришло в голову        Ложь из её уст всегда лилась хорошо. Она умела врать и пользовалась этим, когда нужно было прикрыть себя и выиграть время. И делала она это без мук совести.  — Отец в молодости сам занимался. Кикбоксинг, бокс там. И нас с детства тренировал, чтобы мы могли за себя постоять. — она легко переплетала правду с откровенным враньём        Суворов-старший посмотрел на девчонку. В его глазах не было подозрения, лишь лёгкое удивление смешанное с уважением.  — А мамка как реагирует? — продолжал Туркин — Неужели её устраивает, что дочь вместо того, чтобы быть прилежной девочкой, помогать по хозяйству и играть, например, на пианино, спаррингует с братом, сбивает руки, играет рок, одевается и ведёт себя как пацан? — вопрос был сказан без насмешки, в нём лишь неприкрытый интерес        Альвина тут же изменилась в лице. Она сжала челюсть, её шея напряглась. Гром чуть сузила глаза, смотря на Валеру колюче, но ни от Турбо, ни от Вовы не ушла неподдельная и искренняя детская боль и обида. Парень явно надавил туда, где болело больше всего.  — Валер, — тихо, но твёрдо позвал Адидас  — Не, Вов, погоди, — он коротко взглянул на старшего, а после снова посмотрел на девчонку, усмехнувшись — Вот тебе разве не интересно? Девчонка ведь видно, что не глупая и симпатичная, очень даже симпатичная, а зачем-то косит под пацана. Мне вот интересно откуда ноги растут. — нагловато продолжил Туркин        Гром внутри вся сжалась, будто её ударили, но вида не показала. Она сжала гриф до побеления костяшек, делая всё, чтобы глаза не щипало и ничего в них не блестело, а после выдохнула, как заученный стих:  — Нет её, ушла, когда нам было пять. Изменила отцу с каким-то богатеньким утырком из Москвы, а после свалила с ним в Германию. Так что вопрос интересует её или нет — не актуален. Нет её. Доволен?        Впервые за разговор с ним в голосе прозвучал вызов, причём очень ядовитый. Адидас-старший продолжал смотреть на эту девочку, а Турбо опустил взгляд в пол, сжав ладони и раздражённо цокнул языком.  — Нет.        И не было ясно недоволен он тому, что она ответила и в каком тоне или тому, что она сказала.  — Аль, давай на сегодня всё. Пошли, я провожу тебя. — произнёс Марат, прекрасно понимая, что Альвину лучше увести сейчас        Она убрала гитару в чехол и пошла за Маратом в коридор. Зима посмотрел вслед младшим, задерживаясь на Гром с каким-то сожалением, от чего Альвина только сжала пальцы на лямке чехла сильнее. Турбо не смотрел, но вслед бросил:  — С тобой, рыжая, мы ещё встретимся. — это была не угроза, константация        Когда дверь за ними закрылась, Вова повернулся к своему суперу.  — А чему ты, Валера, недоволен? — он говорил тем тоном, от которого вся скорлупа обычно виновато опускала глаза в пол       Он же предупреждал. Просил не трогать. Но Туркин как обычно. 

***

      Сигаретный дым тлел медленно, растворяясь и сливаясь в морозном тумане. Валера задумчиво курил, глядя куда-то перед собой. Он вспоминал её колючий взгляд тёмно-зелёных глаз, что напоминали не то самое вязкое болото, не то непроходимый лес. Как она поменялась в лице, когда речь зашла про мать. И в этой боли было что-то такое по-детски злое, что перехватывало дыхание. И в этом же было тяжёлое понимание и узнавание самого себя, от чего Турбо нерадостно усмехнулся, этого ему ещё не хватало.        И все факторы накладывались друг на друга, заставляя сомневаться в том, что в подворотне вчера был пацан. Пирсинг в носу, такой же циркуляр вчера мелькнул под капюшоном. Кольца на той же руке и в таком же количестве. Содранные костяшки. И Альвина левша. Он обратил внимание как она держала гитару и как были натянуты струны. И тот, кто вчера ударил тоже левша, правша бы не смог так чётко ударить левой, не задумываясь. А там удар был инстинктивный и ведущей рукой без сомнений. И рост подходил. И телосложение. А знание, что их отец тренирует и воспитывает в одиночку подкреплял предыдущие факты. Эта девчонка была волчонком, а волчата, особенно с болью и жестокостью от мира в прошлом, привыкли бить первыми и выживать любыми путями, это Валера знал по себе.  — Ну? — Зима подошёл тихо, как и всегда  — Не знаю, братан, — честно ответил Валера без уверенности — Вроде сходится, блять. Волосы эти блядские рыжие, кольца, костяшки ободранные…  — Ты хочешь сказать, что всё же нас девочка уделала? — усмехнулся Вахит, закуривая  — Я говорю, что вижу! — рявкнул Валера, сжав челюсть, что уже не так сильно болела — А вижу я рыжую девку с поставленным ударом и содранными костяшками. Если её батя перед грушей муштрует и с братом в пару ставит, то это значит, что на улице она тоже может пустить кулаки в дело, не просто так же её натаскивают.  — Ладно, — вздохнул Зималетдинов тяжело — Давай представим ситуацию: допустим это она была, ты что сделаешь, а? Ты, супер «Универсама», придёшь к девчонке и скажешь: «Привет, рыбка, ты меня вчера ёбнула по ебалу? При делах?». И что дальше? Накажешь? На колени поставишь? В ответ ударишь девчонку?  — Если это она, то по понятиям ответить должна! — Валера был на нервах  — По каким понятиям, Валерк? — усмехнулся Вахит — По понятиям улицы — да. Но она девочка, это другой вопрос, тут по-хорошему Вова решать должен, что делать с твоей и моей честью, ведь нас девочка ушатала…  — И ты предлагаешь забить на это? — перебил Валера  — Я предлагаю не перебивать и дослушать, — спокойно ответил друг — За неё Марат впрягся, вроде как, ответ за неё держит. И вообще, ещё ничего не доказано. Рыжие волосы, пирсинг и кольца — совпадение и не более. Поэтому я предлагаю не рубить с плеча, потому что если мы наедем на девчонку, а она ни при чём будет более стыдно. Наблюдаем, ищем нашего рыжего демона, но и это чудо в перьях под присмотром держим.  — Про отца пиздит. — сменил резко тему Валера — Не знаю, вот прям чутьё у меня, что не охранник он. Не похожа она на дочь охранника, хоть убей.  — Я тоже не поверил. Глаза слишком пристально держит и взгляд… — Зима задумался — Не такой какой-то, цепкий.  — Значит так, — Турбо сбросил окурок в снег — Нужно копать. Узнать кто такие, откуда, с кем мотались на старом районе и про отца обязательно узнать, а то мало отец мент и заслал своих, чтобы повязать. И Марату сказать, чтобы аккуратнее с ней был, и информацию рыл ненавязчиво.  — И про мать тогда тоже. — логично рассудил Вахит  — Нет, про мать не надо. Она сразу другой стала, не врёт. Там… — он запнулся на слове, пытаясь понять, что хочет сказать — Короче не надо.        Туркин снова вспомнил взгляд, в котором было слишком много детской обиды, непонимания и что-то похожее на предательство. И Валера не хотел говорить об этом, потому что раньше сам так смотрел на отца, когда он только начинал уходить в запои. Турбо в свои девять чувствовал себя преданным отцом, когда вместо сказки на ночь и «спокойной ночи» от отца получал «пошёл нахер, щенок». И чувствовал обиду, когда отец хлестал его маленького ремнём за спрятанную бутылку водки, потому что не хотел, чтобы папа пил. А через пару лет он начал и на маму руку поднимать, и Валера чувствовал беспомощность и злость на самого себя, потому что он будучи одиннадцатилетним пацанёнком никак не мог защитить маму от взрослого мужика, который просто швырял его в дальний конец гостиной, как тряпичную куклу. Он никогда не плакал при ком-то, особенно при маме, только ночью в подушку, когда никто не видит и ночь стерпит. А сейчас он ничего не испытывает, кроме отвращения и презрения. Страх к этому мужчине умер в пятнадцать, когда он впервые смог защитить мать.  — Ладно, — согласился Вахит — Значит, пока наблюдаем. А сейчас пошли по домам.  — Не хочу домой, — тихо, почти под нос буркнул Валера — Мама в ночную сегодня, а батя… Короче, не хочу. — махнул он рукой  — Тогда пошли ко мне, — легко решил Зима — Родители всё равно уехали в командировку, хата свободна.