Неважно

“Зима рассудит, кто злодей

Ничтожность всех его идей

Я продолжаю громко звать

Тебя“ — «Калейдоскоп» Стереополина       До Нового года оставалось чуть менее трёх недель. На улицах всё чаще появлялись ёлки на продажу как искусственные, так и живые, которые пахли по-особому. Хвойная свежесть смешивалась с тёрпкостью смолы, сухой корой и едва уловимым шлейфом цитрусовой цедры. Это был неповторимый аромат, знакомый ещё с далёкого детства, когда всё было проще и ярче. На витринах появлялись самодельные снежинки и гирлянды. На городской площади поставили громадную яркую ёлку, залили каток и отгрохали из льда городок и высоченные снежные горки. Всё чаще из магнитофонов лились песни из «Голубого огонька» тех лет. Детвора в валенках бегали кататься на снежных горках с санками и ледянками наперевес, играли в хоккей и снежки. И их смех на короткие моменты заставлял забывать о группировках и расцвете бандитизма, о призрачном убийце в шакальей маске с посохом, о всех проблемах.        Но Альвина не чувствовала новогоднего настроения, даже в короткие передышки. Новый год всегда ассоциировался с чем-то тёплым, волшебным и семейным. Но волшебство ушло двенадцать лет назад вместе с матерью и её вещами, как и беззаботное детство, где всё должно было быть хорошо и мама любила папу. Она помнила их последний Новый год. Игорь с отцом собирали в гостиной большую игрушечную железную дорогу, мечту всех детей. Альвина до сих пор помнила ту уменьшенную копию локомотива ИС-51 и как их с Игорем постоянно отмывали от машинного масла и сажи после игр. А сама Альвина неумело, но упорно помогала матери резать варёную морковь для оливье. По телевизору шла «Ирония судьбы», а на кухне из старенького магнитофона лился голос Пугачёвой. А через несколько дней после Нового года мать ушла. Вот и весь праздник и долгожданное новогоднее чудо, что разбилось в дребезги, как и детство.        Конечно, были Игорь и папа. Они были настоящей семьёй. На каждую последующую новогоднюю ночь Громы собирались вместе с дядей Федей Прокопенко и тётей Леной Прокопенко. И это было даже лучше, чем с матерью. Но того детского восторга праздник уже не приносил и вряд ли уже принесёт.        Школа была слишком однообразной и тошнотворной каруселью, где не менялось абсолютно ничего. Близились четверные контрольные, а за ними маячили выпускные экзамены. Учителя всё больше наседали. «Куда вы с такими знаниями» «Эта четверть последний шанс исправить положение» «Нужно взяться за ум, иначе пойдёте мусор мести»        Это уже никак не мотивировало, лишь усугубляло ситуацию. Отличники тряслись над каждой оценкой и олимпиадой, что могла добавить баллов при поступлени. Золотые медали для них уже казались чем-то недостижимым. Даже двоечники начинали нервно ёрзать за партами, пытаясь придумать хоть что-то, что исправит их положение. Всё же объединяло всех одно — никто не хотел вылететь со справкой о успешно просиженных годах, все хотели хотя бы не завалить экзамены.        А Альвина устала. Не физически, хотя и бессонница вернулась с новой силой, забирая последние силы, а морально. Она устала от этих бесконечных и глупых гонок за оценками, которые не стоили ничего, кроме зря потраченных нервов и сил. От давления. От страха перед провалом на поступлении. Девчонка мечтала уехать отсюда, поступить в театральный и реализовать себя. Но она всегда задумывалась о отце, который ни за что не уедет с Казани, о брате, который пойдёт в ту же академию, что и отец в своё время. И значило ли это, что она будет таким же предателем, как мать, если она соберёт вещи и уедет? Гром боялась думать об этом. Боялась стать такой же, как мать.        Весь этот предэкзаменационный психоз казался ей слишком фальшивым, высосанным из пальца. Она переодически смотрела как паниковали отличницы и были готовы друг другу волосы выбрать, если кто-то наберёт на олимпиаде на балл больше, как пытаются подлизаться к учителям.        Но была в этой школе и ещё одна проблема, которая носила имя Вероника Хотлинцева. Ну как проблема? Скорее фоновый шум, который включается, когда не надо, лишь бы вставить свои пять копеек. С Альвиной они подружками не были, но и врагами назвать тоже трудно. Получилось так, что в своё время они ходили в один детский садик, а после и в одну школу. После четвёртого класса Веронику перевели в другую школу из-за переезда. И пока девочки вместе пытались существовать рядом с друг другом, они боролись за звание «я первая», как и многие дети. Кто лучше и длиннее стих выучит, кто выразительнее его расскажет, чей рисунок или подделку отправят на полку для выставки. И, конечно же, самое глупое между двумя маленькими девочками «я самая красивая». В первом классе все девочки боролись за честь нести колокольчик на плече выпускника, тогда эту ответственность доверили Хотлинцевой и она с особой гордостью хвасталась этим перед Альвиной, прося её сильно не расстраиваться и тем более не плакать. А Гром расстраиваться и не за чем было, да и некогда, ей доверели выучить несколько небольших стишков и спеть «Крылатые качели». Вероника тогда обиду затаила, ей показалось, что все больше смотрели на Альвину. И уже к концу первого класса Гром начали надоедать эти глупые соревнования, а Веронике не понравилось, что Гром отказывается с ней играть в первенство.        И вот спустя столько лет их пути снова встретились. Альвина Хотлинцеву помнила ещё мелкой. Гадким утёнком она никогда не была. А сейчас стала ещё краше. Волосы такие же длинные, как и у Гром, только прямые и каштановые. Аккуратный носик с немного острым и вздернутым кончиком, приятно выраженные скулы и чётная линия челюсти. В детстве её визитной карточкой была гетерохромия — левый глаз зелёный, а правый карий. Сейчас же она брала и внешность. В свои семнадцать, казалось, она была уже не просто школьницей, а сформировавшейся леди. Природа явно не обделила её нежным изгибом талии и изяществом ног, что не скрывал подол школьного платья, как и мягкой пышностью груди. На губах красноватый блеск, ресницы подкрашены тушью, на веках блестели серебристые тени. И сколько бы учителя не ругались на неё за «вызывающий» макияж, она продолжала краситься в школу.  — Альвина, ты с нами? — голос Натальи Дмитриевны до ушей Гром дошёл как-то слишком отдалённо  — Да, с вами. — коротко отозвалась Альвина, смотря на женщину  — Звезда спустилась и до нас. — нарочито на весь класс произнесла Вероника со скрытой издёвкой, её поддержало только пару её хвостов-подружек  — В отличие от тебя, она хотя бы в ноты попадает. — вступился Марат, открыто насмехаясь, чего Альвина уж точно не ожидала        И на заявление Суворова по классу пошли смешки. Хотлинцева возмущённо открыла рот и тут же закрыла, не найдя что ответить. Её щёки покраснели от злости и стыда. Петь она не умела, ноты знала, но не попадала в них даже рядом, а про бедный метроном можно и не говорить.  — Так, успокоились, — призвала к порядку Наталья Дмитриевна — Возвращаемся к теме нашего разговора. Новый год не за горами, четверть заканчивается двадцать пятого числа, до этого времени нужно постараться закрыть все свои хвосты, после урока подойдёте, и я каждому выдам листок со списками, что исправить и закрыть надо. И ещё двадцать восьмого будет школьная ёлка…        Но Альвина уже снова не слушала, смотря в окно, где фиолетово-синие сумерки в свете жёлтых фонарей становились серыми.        Наталья Дмитриевна была ещё их классной руководительницей, чей сын учился с ними в одном классе. Она была требовательной и жёсткой, но в тот же момент хорошо относилась ко всем ученикам и не стращала лишний раз никого. Якушева могла и приласкать, и, как сама говорила, «дать хорошего материнского леща». Перед другими учителями всегда покрывала и решала конфликтные ситуации, а потом наедине уже сама разбиралась с учеником. Ещё одной её любимой фразой была «сначала всё сдайте, а потом будете бамбук курить». Что Игорь, что Альвина с новой классной руководительницей общий язык нашли сразу, особенно Альвина. Гром-младшая охарактеризовала Якушеву мировой женщиной, что было наивысший оценкой одобрения и признания.        К концу урока класс опустел почти мгновенно. Гром была последней, кто остался в классе.  — Альвин, а ты чего? У тебя задолженностей нет, по оценкам всё хорошо. — голос женщины всегда звучал как-то по-странному тепло, что было непривычно слышать от учителей старших классов — Случилось что-то?  — Да не, — она неопределённо повела плечом, мельком глянув на Наталью Дмитриевну  — Точно? Ты сегодня какая-то загруженная, будто не с нами.  — Спала сегодня плохо. Долго уснуть не могла. — от части она говорила правду  — Эх ты, дурында, — почти ласково и по-матерински произнесла женщина, чуть улыбнувшись — Голова у тебя умная, вон какие мне сочинения строчишь, читать интересно, а ты её чем-то забиваешь. Если экзаменами, то даже не бойся, ты у меня молодец, сдашь отлично.  — Да я не об этом думаю, — Альвина выдохнула  — А, ну понятно с тобой, Гром, о мальчиках тоже думать не надо. Они сами приходят, ты главное хорошего выбирай.  — Да уж, приходят. — усмехнулась Альвина        А сердце внутри как-то тревожно замерло. Если бы женщина знала, что почти права. Что один уже пришёл и ушёл с разбитой челюстью, вернее на месте остался, пока Альвина убегала, сверкая пятками волосы развивала. И теперь этот «мальчик» искал рыжего чушпана, чтобы поговорить с ним, не зная что это не чушпан, а рыжая бестия с фамилией Гром и отцом-майором вдобавок. Или знал. Об этом она старалась не думать. И Турбо этот хорошим мальчиком не был уж точно.  — Ладно, Аль, не буду тебя мучать сейчас, — кивнула сама себе Якушева, видя отстранённость ученицы — Зайди ко мне после уроков, нужно обсудить твой экзамен по литературе.  — Хорошо.  — И если не трудно, можешь тетради в учительскую отнести?  — Могу.        Альвина взяла указанную стопку тетрадей и вышла в коридор, где её, к удивлению, ждал Марат. Увидев Гром, парень тут же оживился и подошёл ближе.  — Дай помогу. — и не дожидаясь ответа, забрал стопку из рук — Тяжёлые же. — он пожал плечами, будто это всё объясняло        Альвина на секунду застыла в замешательстве, но быстро пришла в себя и пошла за Суворовым следом.        С того вечера, как она его учила на гитаре играть, прошло несколько дней. Если верить Марату, то он смог отвести все подозрения от обоих Громов, не без помощи старшего брата, конечно. А Марату она почему-то верила. Девочка подпустила его к себе, не так близко как Игоря и Бустера, но и чужим назвать язык тоже не поворачивался. Суворов рядом с ней был обычным пацаном, не мотальщиком каким-то. Он был искренним, без закидонов и понтов, умел открыто смеяться и шутить. И смотрел иногда с таким детским восторгом, что у Альвины внутри всё переворачивалось. Если говорить честно и прямо, то за все годы девчонка была близка только с Игнатом и Игорем, конечно, были и другие ребята, но те были массовкой, не более. И про группировщиков она знала только по обрывочным разговорам отца с Прокопенко, новостным заголовкам, слухам и от Бустера.        Адидас-младший почему-то не вызывал у неё ощущения, что он может её подставить и сделать вещи похуже. Но и правда была такой, что не все пацаны такие же, как Марат. Другие могли избить, ограбить, изнасиловать и убить. И это было страшно. В школьных коридорах шептались об этом.        Но было кое-что ещё. Слухи. Большинство которых рождались из ниоткуда и разносились с молниеностной скоростью, зачастую было так, что сегодня слух родился, завтра о нём говорила вся школа, а послезавтра узнавали и соседние школы. За своей спиной Гром часто слышала шепотки и чувствовала чужие взгляды. Шептались много о чём, но самой популярной темой, если речь заходила про Альвину, были её характер, внешность и личная жизнь.  «Ну ты видела её? Таких раньше на кострах сжигали.» «Скорее рыжая, как наша дворняжка, что у школы постоянно трётся» «Мне кажется, она сидит на чём-то. У неё синяки под глазами почти чёрные и вены слишком видно» «Да она вообще вся в синяках. Мы на физкультуру когда переодевались, я обалдела, у неё ноги все в побоях»  «А я понять не могу, с кем она ходит. Она ж с Игнатом Шпунько вроде?» «Говорят, что с универсамовским каким-то. С этим, с Суворовым.» «Так он же ж с Айгуль из соседней школы» «Не, Айгуль у нас паинька девочка, она ему нахрен не сдалась. А эта стерва та ещё, универсамовские таких любят»        Это была лишь малая часть, которая доходила до её ушей. Гром пыталась все разговоры игнорировать, лишь переодически рявкала на сплетниц и бросала разъярённые взгляды, когда домыслы переходили все границы. Но это не спасало, потому что тема отношений была самая щепетильная и обсуждаемая. Вообще среди девочек было модно встречаться с мотальщиками и хвастаться этим перед подружками. Каждая девочка мечтала, чтобы её заметил пацан из группировки и предложил ходить с ним и чем выше был статус пацана, тем круче было. Тихие и правильные мальчики, которые дарили ромашки да одуванчики по весне и звали вместе домашку делать давно наскучили, они были просто чушпанами, которые не могли защитить. А вот группировщик другое дело, он тебя на танцы и кино водит, жвачки и шоколадки дарит, защищает от других и на машине катает, если повезёт. Вот девочки и бегали каждую пятницу на дискотеки в местный дом культуры, чтобы потанцевать, поулыбаться и построить глазки мальчикам постарше, а там может и повезёт и кто-то к себе приберёт.        А Альвина всего этого не понимала. Ей всегда казалось, что девочка пацана это что-то вроде трофея и вещи, которой можно похвастаться перед другими пацанами, а если надоест, то выкинуть или пустить по рукам. Она не понимала, как можно молча терпеть, если пацан пропадает без вести на неопределённое время, а потом появляется как ни в чём не бывало, или изменяет тебе. Как можно просто сидеть и ждать, когда твой мотальщик в очередной раз пропадает на сборах или после стрелки возвращается избитый. И Гром казалось, что с её характером она всегда будет одна.  — Аль, а пошли в столовке химию прогуляем.  — Только если там будут ватрушки с творогом. — слабо улыбнулась Альвина  — А то есть, если бы там ватрушек не было, то ты бы на химию пошла? — прищурился Марат хитро — Я на дуру похожа, чтобы добровольно на химию идти? — она приподняла брови в театральном жесте возмущения, чем вызвала у парня искренний мальчишечий смех  — Не похожа, Гром.  — Вот то-то же, Маратик.        Они посмеиваясь оставили тетради на столе в пустой учительской, и пошли в столовую.        Столовая встретила их слишком густым и тёплым воздухом. Запах был привычным и в какой-то мере тошнотворным. Здесь пахло хлебом, тушёной капустой и пережаренным луком с морковью, что въедались в нос сразу. Сквозь этот убойный и тяжёлый запах пробивались приторные сухофрукты из компота, дрожжи свежего хлеба, что привезли утром, и самое главное — только вынутые из печи сладкие булочки и ватрушки. Сегодня этот аромат был терпимым и менее тошнотворным, да и Альвина была готова его перетерпеть ради любимых ватрушек с творогом. Пожалуй, сюда она ходила только из-за них.        Марат отправил Альвину за дальний столик, за которым обычно сам сидел, когда хотел остаться незамеченным, а сам пошел к буфету. Он довольный вернулся через минуту с двумя стаканами горячего чая, ватрушками и коржиками. Гром хотела уже отдать часть денег, но Марат её остановил, при этом как-то недовольно глянув.  — Вот, рокерша, скажи мне, если тебя вдруг пацан позовёт в кино, ты ему тоже деньги за билет сунешь? — Адидас-младший говорил слишком нравоучительным тоном, Альвина уже открыла рот, чтобы ответить, но он опередил её — Правильно, пацан с тебя деньги не возьмёт, а ещё сверху пиздюлей даст за эту херню. Я тебя сам позвал, значит это мои заботы. А теперь слушай дальше и запоминай, если тебя пацан куда-то зовёт, то платит он. Даже если ты пацана сама куда-то зовёшь, то всё равно платит он, потому что это по-пацански. Эх, всему мее тебя учить.  — Дурак, — фыркнула Альвина смущённо — Я не привыкла, чтобы за меня платили.  — А Игорь с Бустером? — выгнул он бровь  — Это другое.  — Ну да, другое, — насмешливо согласился он — Вот начнутся у тебя отношения, а ты простых правил не знаешь.  — С чего ты взял, что начнутся? — Альвина усмехнулась, отпила чай из стакана и поморщилась от сладости  — Пей. Тебе иногда полезно, сладкое, говорят, настроение поднимает и стресс снижает. — ответил Суворов  — Ты на мой вопрос не ответил.  — Ну так ты прикольная, — легко пожал плечами Марат — Не притворяешься, просто ты есть вот такая вот вся из себя с характером и всё. — Так я ж для вас неудобная, по всем этим вашим понятиям, а пацану за меня отвечать. Мне Бустер рассказывал, как у вас всё устроено в этом плане.  — Да, за женщин своих мы отвечаем, — с какой-то гордостью охотно согласился парень — А характер твой проблема, конечно, но зато ты честная и чистая, а это для пацана даже важнее покорности.  — Романтик ты, Маратик.  — А ты, — он задумался на пару секунд — вредина и крапива! Поняла?        Альвина с пару секунд посмотрела на парня, удивлённо округлив глаза, а после зашлась тихим, но искренним смехом с лёгкой хрипотцой.  — Дурак, — сквозь смех выдавила она        А Марат смотрел на девчонку и не мог понять, как такая могла уделать его суперов. Как в ней вообще уживались вечно недовольная стерва, пацанка с развитой интуицией и эмпатией и самая обычная девчонка, с которой было приятно проводить время. Суворову почему-то больше начинало казаться, что вся её агрессивность и вспыльчивость вкупе с матерным языком и циничным взглядом это просто маска, защищающая ту часть, что предназначена только для малого круга людей.  — Ну и вообще, у нас у пацанов всё просто, если девочка понравилась, то подходишь и спрашиваешь «со мной ходить будешь?». И всё.  — А если откажет?  — Ну, добиваешься её, пытаешься к себе расположить. Ты ж сама говорила, с гитарой, как с девушкой — нежно, но настойчиво.  — А если характер, как у меня? — она прищурилась  — Ну, блять, значит накосячил где-то жёстко, теперь отрабатывать надо за косяки.  — Ах так, да? — возмущённо фыркнула Гром — Да шучу я. А это уже другой момент. Да и вообще, если задуматься, то нормальный пацан девочку себе выбирает не из-за внешности, а из-за характера. Вова это всем пацанам всегда внушал.  — Хороший у тебя брат.  — Лучший. — гордо согласился Марат       Марат помолчал с минуту, будто решая стоит ли об этом говорить здесь и сейчас.  — Слушай, ты ведь про Анубиса слышала? — начал Суворов        Всё же обсудить этого мифического шакала хотелось. Все пацаны в «Универсаме» о нём треплются, за скорлупой стали следить жёстче, как и за тем, что они говорят и кому, так что особо не пообсуждаешь. Адидас-старший всё чаще запирается где-то с Турбо и Зимой, а ещё и Кащей совсем сгнил, что тоже было проблемой. И Вова не хотел обсуждать ни Анубиса, ни Кащея с младшим. А Марат не хотел оставаться безучастным, особенно когда на кону стоит спокойствие и авторитет улицы.  — Слышала. — кивнула Альвина        Как тут не слышать, когда каждая вторая новость в газете звучала «Тайна египетской маски», «Анубис наносит новый удар». За это время вычистили ещё одну банду, что распространяла наркотики по юго-западу города. Она слышала обрывки разговоров отца и дяди Фёдора, видела как Прокопенко нервничал, а отец злился.  — И что ты думаешь? У нас шепчутся, что он, как призрак. Старшаки вообще говорят, что бред и это просто пугалка для скорлупы.  — Он не призрак. Он реальный человек, который убивает людей. И папа подозревает, что он либо псих, либо фанатик. Говорит, что все убийства выглядят, как что-то ритуальное, будто жертвоприношение. А на месте приступления он рисует египетские символы и оставляет карту таро с изображением Анубиса. И… — Альвина задумалась — Это звучит странно, но один из выживших в ночь нападения на «Детей Армана», говорил что-то про дым и тени, которые пришли вместе с Анубисом. Папа говорит, что это какой-то наркотик или яд, чтобы галлюцинации вызвать.  — Отец же у тебя на заводе охранником работает, ему такие вещи откуда знать? — Марат нахмурился, чуть наклонившись к Альвине        Альвина не подала виду, что в этот момент внутри что-то оборвалось и стало холодно так, будто её бросили в сугроб в одной тонкой футболке.  — Ну да, охранник на заводе. Там знаешь ли не только дураки работают, — фыркнула Альвина с легким недовольством — И вообще, по новостям об этом всём тоже говорили.        Марат коротко кивнул, принимая информацию к сведению. Он поверил. Альвина внутри расслабилась, она смогла отвести подозрения.  — «Сука-а-а,» — мысленно с надрывом протянула Гром, понимая насколько была близка к разоблачению — «Гром, это пиздец.» — Я не уверен, — Марат понизил голос ещё больше, боясь, что их могут услышать — Но я вчера обрывками подслушал разговор Вовы и Зимы с Турбо. Вова говорит, что за маской Анубиса может скрываться мент.  — Что? — Альвина нахмурилась, наклоняясь вперёд — С чего он это решил, блять? — это вышло неожиданно грубо, от чего девчонка сама стушевалась — Прости, в плане, с чего он взял это?  — Не знаю, — пожал плечами Марат — Я мало, что слышал. Но если Вовка что-то говорит, то не просто так, значит есть подозрения. Да и зная ментов и их методы работы, — Суворов скривился как от чего-то очень мерзкого — Я не удивлюсь, если это окажется правдой. Вон взять того же Ильдара, крыса ментовская, настоящий оборотень в погонах, такие легко могут на себя маску напялить.  — Знаю, — поморщилась Альвина        Ильдара Юнусовича она видела пару раз мельком, когда забегала к Константину в отдел. И знала его по рассказам Игната и слухам. И она знала, что в этому мужике нет ничего святого и отец его сильно не любит за методы в работе и самое главное за его цели.  — Мне Игнат рассказывал. — продолжила девочка — Но ни он, ни такие, как он не могут быть Анубисом, у них кишка слишком тонка, их удел запугивать пацанов, как этот твой Пальто.  — Думаешь? — усмехнулся Адидас-младший  — Знаю. — пожала плечами она  — Вот откуда тебе это знать? — фыркнул Марат  — Слушай, я просто знаю и всё, — поджала губы Альвина — Не смотри на меня так, — фыркнула девочка — Это просто интуиция, вот и всё.  — И ты ей веришь? — скептично спросил Марат  — Верю, — вздохнула она 

***

      В подвальной качалке «Универсама», в каморке было накурено так, что лампочка светила уже не жёлтым, а каким-то грязным и мутным кругом, будто она сама задыхалась от столба дыма. Здесь было душно и воздух был спёртым от постоянного курения, запаха железа и пота. Это было чем-то привычным, почти родным и успокаивающим.        Турбо сидел в кресле, закинув ногу на ногу, крутил в пальцах сигарету, так и не решаясь закурить её. В мутном свете жёлтой лампочки, что светила не так ярко, его лицо казалось суровее и тяжелее, скулы острее, взгляд злее. На столике стояло несколько гранёных стаканов и недопитая бутылка водки, от которой Валеру мутило и отвращение внутри закипало вместе со злостью, там же рядом, в пепельнице лежали потушенные самокрутки, разнося тошнотворно-сладкий запах анаши, что въедался в одежду, волосы и стены. Следы Кащея, что явно был тут недавно со своей компанией, что за спиной мутили что-то тёмное и явно грязное.        Зима сидел на диване напротив. Он был молчалив, как и всегда. Лишь изредка поглядывал на друга, что кивал ему, и отводил взгляд в сторону. За годы дружбы им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга.        У Валеры настроение было поганое. Он всё думал о том рыжем и бесхозном чушпане, что огрел его с Вахитом и сбежал. О позорном бессилие что-то поменять напоминала заживающая губа, что покрылась плотной корочкой и время от времени глухо пульсировала, когда он поджимал губы в недовольстве или задумчивости. Ссадина на скуле постепенно сходила, синяк превращался в безобразное жёлто-зелёное пятно. А теперь ещё эти двойняшки Гром. Игорь, которого Адидас-старший хотел бы видеть в рядах их конторы. О котором Вова хорошо отзывался и считал полезным. И Альвина… Это рыжее непонятное чудо, что свалилась как снег на голову и теперь учила Марата играть на гитаре. Только вот эта девчонка смотрела на него с такой болью и злостью в глазах, когда он спросил про мать, что ему стало не по себе, потому что каждое утро в отражении он видел такой взгляд у себя. И в этом взгляде всё: злость на несправедливость, колючая и дурацкая обида, рождённая ещё в детстве, что сидела болью под рёбрами. И упёртость вкупе с желанием идти напролом, лишь бы дойти до цели. И это пугало, потому что одно дело Валера, он пацан, ему позволительно выпускать агрессию через кулаки и ходить с ободранными костяшками и ссадинами. Но она девочка и это было для него чем-то немыслимым. В его понимании девочки были чем-то хрупким и нежным. А тут девчонку воспитывали в пацанским условиях.        В груди снова шевельнулось что-то липкое. Не ярость, не раздражение. Что-то другое. Оно было каким-то чужим, неуклюжим и почти тёплым. Любопытство. И Турбо злился за это на самого себя.  — Валерк, чё завис? — поинтересовался Вахит — Отстань. — беззлобно бросил парень  — О рыжей всё думаешь? — губы Зимы растянулись в доброй усмешке  — С чего ты взял? — нахмурился Туркин, смотря пристально на Вахита  — Валер, мы вместе уже который год? — почти философский заметил Зималетдинов, не сводя тёмных и больших глаз с друга — Ты когда в одну точку втыкаешь, то мысли тебя грызут. А залипать в одну точку ты часто начал ровно с того момента, когда Марат рыжую притащил. Всё просто, как дважды два. — усмехнулся он, и в этой усмешке лишь понимание  — Ну а если она это всё же, ну тогда, в подворотне? — Турбо наклонился чуть вперёд — Ты сам видел её руки. Тот уёбок в подворотне левой бил, а она как раз левша и кольца эти блядские. И цвет волос. Ну, сука, всё ясно! — вспылил нервно Валера  — А если нет? — спокойно парировал Зима — Мы об этом уже говорили, Валера. Ей всего семнадцать, да и… — И что, блять, что ей семнадцать? Будто возраст решает! Давай вместе рассудим, мы до этого на нашем районе не видели похожее чучело, что въебало нам. А она недавно переехала. Брат каратист, отец с детства их тренирует, она сама сказала. Всё сходится, Зима, она это.  — Дурак ты, Турбо, — покачал головой Вахит — Мало что ли залётных, кто дела чудит на чужой улице? Она, может, и умеет драться, но навряд ли настолько, чтобы нас двоих за секунды уделать. Она обычная школьница, которую на пару с братом поднимал отец-одиночка. Это и объясняет почему она такая.  — Не убедительно. — огрызнулся Валера, но внутри чувствовал, что его уверенность даёт трещину  — Ты сам-то веришь, что тебя могла уделать девчонка?        Валера промолчал. Его гордость и самолюбие болели сильнее заживающей скулы. Ему самому было страшно от того, что он сейчас говорил. Страшно показаться смешным. Страшно признать, что какая-то девчонка, которую он едва знает, выбила его из колеи настолько, что он не может спать по ночам, ворочаясь в душной комнате под крики пьяного отца и всхлипывания матери. Что не может выкинуть чужие тёмно-зелёные глаза полные пустоты и боли, на дне которых тлели искры первобытной злости и детской обиды, и, что самое удивительное, блестели какой-то надеждой и чистотой. И не мог забыть её смех. Она смеялась с Маратом чисто и искренне, пока они не прервали их.  — Я тебе это уже говорил, но повторю снова, — как-то тяжело выдохнул Зима — Будем пока наблюдать, что-то узнавать от Марата и сами приглядывать. Мы не можем без весомых доказательств наезжать на девчонку. В принципе, на девчонку западло наезжать.       Турбо хотел вскипеть, сказать что-то грубое, но почему-то промолчал. Промолчал, потому что понимал, что Зима прав.  — А ты на неё смотришь, — снова подметил Зима — И думаешь о ней. Ты просто вцепился в неё и ищешь любой повод, чтобы приплести её.  — Херни не неси. — тихо и предупреждающе рыкнул Турбо  — А я говорю, что вижу, Валерк. — лениво пожал плечами Вахит — А ты бы хотел, чтобы она с тобой ходила, — парень усмехнулся — Такая девчонка одна сладость, пацаны от зависти изведутся.        Валера сжал зубы и метнул взгляд на друга. Ему хотелось врезать Зиме, чтобы язык держал за зубами.  — От неё одни проблемы будут, — буркнул Валера, наконец, закурив сигарету, что до этого крутил в пальцах. Затянулся глубоко, до приятного головокружения и покалывания в кончиках пальцев — А мне потом за каждый косяк отвечать, нет уж, спасибо, откажусь.        Зима усмехнулся, чувствуя ложь в словах друга, но ничего не сказал. Знал, что в таком Валера не признается. Вся их дружба строилась на противоположностях. О некоторых вещах Валера думает, но боится сказать в слух, потому что они кажутся ему роскошью и непозволительной слабостью, а Вахит легко рассуждает об этом, будто они ничего не значат. И Вахит, в отличие от Валеры, всегда сначала думал, а потом делал. Так было ещё с первого класса, когда их дружба началась с того, что их посадили за одну парту. Зима уже тогда был задумчивым и молчаливым, отстранённым. И Валерка тянулся к нему, потому что Вахит всегда был собой, не пытался кому-то понравиться, он просто был и говорил, что думал. Он не лез в душу, не доставал с распросами, когда Турбо не хотел говорить, просто был рядом и всегда давал понять, что он рядом и если Валера сам захочет, то может облокотиться на его плечо, чтобы не упасть.        Турбо часто срывался и лез в драки, потому что агрессия закипала и требовала выход, требовала крушить и ломать. Зима был рядом, прикрывал спину, также как и Валера прикрывал спину Вахита. А когда всё заканчивалось, то просто протягивал сигарету или платок. Иногда говорил: «В следующий раз думай, прежде чем бить». Никогда не осуждал, только советовал. И Туркин прислушивался иногда, потому что Зима мудрее.  — А может она такая, потому что одна и за неё некому встать. — пожелал плечами Зима — У неё брат и Бустер. — парировал Турбо — Это другое. Я тебе про другое одиночество.       Туркин скептично окинул Вахита взглядом, но ничего не сказал. Только Гром из головы не уходила, въелась в его мысли, как паразит и застряла.