Неважно

      

“Я буду в сто раз упрямее,

Я стану в миллиарды раз злей,

В безжалости крематория памяти

Синиц сжигая и журавлей.“

— «Вопросы» Дельфин

      Солнце было высоко над горизонтом, когда уроки закончились и школа выпустила из себя нескончаемый поток школьников, что разбегались в разные стороны небольшими кучками, едва переступив за забор. Альвина задерживалась, она, как и обещала после последнего урока пошла в класс к Наталье Дмитриевне. — Альвиша, заходи не стесняйся, — приветливо улыбнулась женщина, махнув рукой девочке — О, рыжая. — хмыкнул Никита, смотря на Гром, что прошла вглубь класса и облокотилась бёдрами о парту       Женщина метнула предупреждающий взгляд на сына, но почти сразу вернула внимание на девчонку. — Вот смотрю я на тебя и поражаюсь, Альвина, такие сочинения мне пишешь, не думала поступать на филфак или на что-то из этой сферы? Тебе бы ещё журналистика пошла, —говорила Якушева — Не, я в театральный. На актёра театра и кино. — повела плечом Альвина, слабо улыбнувшись — Ну да, тебе только и играть, — усмехнулся Никита как-то по-доброму — Ты у нас вон какая яркая. — парень потянулся пальцем к её носу, пытаясь дотронуться до её септума       Альвина лишь фыркнула, дёргая головой назад. — Якушев, — тихо и предупреждающе шикнула на сына Наталья Дмитриевна — А ну веди себя прилично. И вообще, дуй домой английский делать, мне на тебя сегодня Флюра Габдуловна жаловалась. И чтоб в комнате убрался, а не бамбук курил. И не дай Бог, ты опять сбежишь к своим пацанам — я тебе такого материнского леща дам.       Никита попытался не то отстоять себя, не то огрызнуться, но увидев взгляд матери, бросил попытку, и ушёл.       Якушева покачала головой, смотря на уходящую фигуру сына. Никита не был типичным сыном училки, который усердно старался на уроках и сидел над учебниками до потери пульса. Он был хулиганистым, мотался с кем-то, с кем точно Альвина не знала. Но при этом у него была какая-то тонкая грань «правильности», он не гнобил чушпанов, не тряс с них деньги, не запугивал. — У тебя интересный ход мыслей, я ещё никогда не встречала ребёнка с таким глубоким анализом, как у тебя. У тебя нестандартные мысли, но иногда они слишком прямолинейны и жёстки, мне они понятны и, честно, нравятся. — эту похвалу девчонка слышала неоднократно — Но проверяющие на экзамене могут этого не оценить, особенно твои военные и политические рассуждения. — Я пишу о том, что я вижу. — отстраненно пожимает плечами Гром       Якушева лишь покачала головой, поджав губы в почти ласковой и материнской улыбке. В Гром она видела не просто трудного подростка, что подвергал всё скептицизму и пытался сломать старые устои, не предлагая взамен новых. В каждом её произнесённом и написанном слове женщина видела не бунт и попытку выделиться, а страх перед будущим и неуверенность в завтрашнем дне. И в каждом написанном сочинении это ярко чувствовалось между строк. Эта девочка с глазами раненой волчицы была потерянным ребёнком, которого улица ещё не затянула в свои сети и не поставила прицел, как на мишень. Она искала своё место, как и все. И боролась за своё право хотя бы существовать, как и все.       Но Наталья Дмитриевна и близко не могла представить себе, что изо дня в день происходит в голове девчонки. И женщине хотелось в этом разобраться, чтобы помочь не прийти туда, откуда выхода нет. А Гром опасно ходила по этим лезвием, каждый раз рискуя изрезаться о них. Она будто читала между строк, пропуская каждого персонажа через себя. Отдавала предпочтение Чацкому и его вечному вопросу «А судьи кто?», защищала и в какой-то степени оправдывала Печорина из «Героя нашего времени», анализировала и понимала Раскольникова с его больной теорией о «право имеющих и тварях дрожащих», называла эту теорию глубокой и имеющей право на существование, только герой выбрал не тот путь, чтобы доказать правоту теории. Она взахлёб читала Достоевского с Булгаковым и могла цитировать Маяковского с Верхарном. А ещё в рюкзаке этой девчонки лежала антиутопия Оруэлла «1984» в оригинале. Старая потрёпанная книжка с пожелтевшими листами и кучей самоклеящихся закладок. Её Альвина в свои тринадцать переводила самостоятельно, потому что на тот год книга была скандальной и запретной в советском обществе из-за высмеивания сталинских идеалов и антикоммунистических посылов. Эту запрещёнку ей приволок Бустер, где он её взял Альвина никогда не задавалась вопросом. Она взяла её с большой радостью, потому что слышала про эту книгу многое и ей хотелось прочитать её самостоятельно, чтобы сделать свои выводы. В отдельную тетрадку Альвина выписывала самые яркие и значимые для неё цитаты. — В этом вся ты, — женщина не сдержалась, чтобы не ткнуть девочку в лоб указательным пальцем — На счёт дополнительных, — тут же перевела тему Якушева — Думаю, пока два раза в неделю часика по два плотных занятий в понедельник и четверг, а там посмотрим, если потребуется, то увеличим до трёх раз. Ты у меня девочка хорошая, смышлёная, так что проблем не возникнет. — Наталья Дмитриевна улыбнулась — И ещё, в следующую пятницу школьная олимпиада по литературе, я тебя записала. Если займёшь одно из первых трёх мест, то дальше на городскую поедешь, а там на областную. — это не было предложением, было констатацией — Это тебе добавит баллов при поступлении. — она чиркнула на бумажке что-то и протянула её девчонке — Жду в понедельник на дополнительные. — Приду, — она машинально взяла листок, даже не взглянув на его содержание, и сунула в карман — До свидания.       Из кабинета Гром выходила с новыми знаниями и новым грузом на плечах. Она могла отказаться как от олимпиады, так и от дополнительных занятий с учительницей, но почему-то не сделала этого. К экзамену она могла сама подготовиться, как делала это до этого. Олимпиада, конечно, давала баллы при поступлении и была бонусом в личном деле, но не для театрального. Там на твои красные аттестаты, золотые медали и прочую мишуру было, если говорить откровенно, наплевать. Там не смотрели на все твои школьные заслуги, там смотрели на тебя и что ты вообще из себя представляешь. Здесь дополнительные больше служили какой-то призрачной гарантией, что можно точно сдать на более высокий результат, а олимпиада больше повод прогулять химию с физикой по уважительной причине.       На удивление сегодня было солнечно. Небо ярко-голубое и без единого облачка. Солнечный свет заставлял снег искриться цветами радуги и переливаться сосульки на крышах и карнизах домов. Альвина прищурила глаза до боли, потому что слишком яркий свет и белёсый снег резали глаза почти до слез. Она поправила лямку рюкзака и вышла за ворота школы. Форма, как и всегда, лежала сложенная в рюкзаке. Игнат и Игорь ждали её в одном из соседних дворов, и она медленно, почти лениво и расслабленно, зашагала ко дворам. Головная боль почти привычно отдавала куда-то в переносицу и давила на виски. В теле разливалась тяжесть вместе с усталостью. Альвине хотелось одного — прийти домой, завалиться на кровать лицом в подушку и поспать хотя бы пару часов. Сон был роскошью для уставшего тела и разума, привыкшего жить в состоянии постоянной тревоги и готовности к чему-то плохому. И сон не приносил должного отдыха, лишь большую усталость и внутреннюю дрожь.       Альвина свернула во двор, где не далеко в ряд стояли типичные гаражи ракушки. И оттуда же голоса — наглые и злые. Эту интонацию Гром узнавала. Интонация человека, уверенного в своём положении хозяина, считающего, что все ему должны. Девчонка двинулась на голоса, сжимая пальцы в карманах куртки до побеления костяшек. Громы не умели оставаться в стороне, когда щемили кого-то слабого. — Ты чё, Пальто, — надменный и чуть гнусавый голос разнёсся эхом по пустому двору — Думаешь, если к Адидасу-младшему примазался, то всё, твой долг волшебным образом испарился? — парень толкнул Андрея в грудь, тот неприятно приложился к металлической поверхности гаража с характерным звуком — Не, так не работает. — Я ничего тебе не должен. — тихо, но твёрдо сквозь зубы процедил Андрей, смотря на парней исподлобья — Ошибаешься, должен, — надменно усмехнулся Искандер — По-хорошему, Пальто, бабки гони, иначе хуже будет. — Я сказал, что я ничего тебе не должен. — Ты чё, Пальто, тупой или смелый, а? — хмыкнул пацан, хмуро смотря на Васильева — Думаешь, раз с «Универсамом», то неприкосновенный? Не, ты ж просто чушпан, который не туда влез, и пианист хренов.       Андрей вновь попытался рыпнуться, но его с силой приложили затылком о стену. Парень устоял на ногах, сдавленно прохрипев сквозь стиснутые зубы. — В последний раз, по-хорошему, бабки гони или нам твою сестрёнку попросить?       Альвина увидела, как побледнел Андрей в этот момент, а внутри неё самой закипело что-то слишком тёмное и злое, что требовало выход. Это было то самое обострённое чувство справедливости Громов, которое Бустер называл «рыцарским комплексом», а дядя Федя «дуростью». Но факт был в том, что Громы всегда лезли на рожон и не всегда в свои дела. Альвина сделала несколько шагов вперёд, нагло и громко свистнув. Все пацаны обернулись на неё. — Э, — голос стал ниже, опаснее — Тут так дела не делаются, парня в покое оставь. — она всё ещё держала руки в кармане куртки, плечи расслабила настолько, насколько позволило вечное напряжение       Она неосознанно копировала манеры Игната, когда тот с кем-то разбирался. — А ты кто такая? — недовольно гаркнул Искандер, оборачиваясь на девчонку и делая шаг к ней — Вали нахер, пока не огребла. — Я та, кто твои зубы выбьет, если за базаром конкретно следить не будешь, — без эмоций ответила Гром — Слушай, рыжая, даю последний шанс тебе съебать в ужасе отсюда. — А я в последний раз говорю — оставь пацана в покое. — парировала Альвина — Или чё, денег на булочки не хватает?       Она скучающе обвела пацана взглядом. Он был чуть выше неё, тяжёлый и крупный с глубоко посажанными узковатыми глазами, широким носом и тупым выражением лица, на котором не было ничего толкового, лишь слепая уверенность в своей безнаказанности и самоуверенность.       За ним ещё несколько пацанов на несколько классов младше с точно таким же выражением лица. — Да ты б лучше не на булочки налегал, а на круги по стадиону, а то на стрелки и сборы будешь не приходить, а прикатываться. — с лёгкой усмешкой подметила она — Морда пирожковая.       Шестёрки Искандера тихо прыснули за спиной «главаря», тот обернулся к ним, и они смолкли, отведя глаза куда-то в сторону. Сам Искандер побагровел то ли от злости, то ли от стыда. Андрей, казалось, окаменел ещё больше. Его губы были плотно поджаты, а глаза бегали от Гром до Искандера и обратно. Пальто ждал непонятно чего, боялся, чем это может закончиться. — Ты чё, сука, — прошипел он, сокращая расстояние между ними       Он хотел что-то сделать, но на миг он засомневался. Вдруг она чья-то девчонка? И если она чья-то и он её тронет, то потом это может аукнуться ему проблемами. — Ты с кем? — Сама по себе. — спокойно ответила она — Сама по себе, — передразнил он, сплюнув ей под ноги. Альвина на это никак не отреагировала, внешне оставалась скучающей, даже безразличной, и это требовало почти титанических усилий, пока внутри по венам разливалась привычная тяжесть злости — Получается, что бесхозная. — он шагнул ещё ближе — А знаешь, что с такими как ты делают? За тебя ж никто не заступится, с тобой можно делать, что угодно, — он схватил её за ворот куртки, дернул на себя       Альвина почувствовала запах дешёвых сигарет, резкого одеколона и пота. Она поморщилась, когда этот букет вони ударил в чувствительный к запахам нос.       В голове слетел предохранитель и вся её раздражительность и агрессия, которую она пыталась подавлять до этого, накрыла её с головой. Девчонка не думала о последствиях, не анализировала своё положение и не продумывала дальнейшие шаги. Тело сработало быстрее мозга, повинуясь горячей ярости в крови и мышечной памяти. Сжатый до побеления костяшек кулак пришёлся ровно в нос. Глухой хруст в тишине двора показался громким выстрелом. Альвина не разобрала, что хрустнуло то ли хрящ в носу пирожковой морды, то ли собственные фаланги пальцев. Незажившие костяшки на мгновение онемели, а следом вспыхнули горящей покалывающей болью, почти приятной и хорошо знакомой.       Он разжал ворот её куртки. Альвина уже правой рукой нанесла одиночный и точный хук в челюсть. Парень отшатнулся назад, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Из носа упало несколько тёмных пятен крови на сероватый снег. От удара в челюсть лопнула губа и кровь тонкой густой ниткой капнула на белую рубашку. — Ты чё, блядь, — сдавленно и со свистом прохрипел Искандер, прожигая девчонку злым и обидчивым взглядом — Пацаны взять её.       Все трое из его шестёрок двинулись к Альвине. Гром сбросила рюкзак куда-то в сторону и метнула на них взгляд исподлобья.       Думай, думай, думай…       Это слово было главной мантрой всех Громов. Но времени на раздумья не было, пришлось действовать инстинктивно и на «авось пронесёт». Пальто, наконец, отошёл от ступора и попытался вмешаться, попытался помочь. Он бросился на одного из пацанов, ударил в скуку, но удар прошёлся в скользь, пацан увернулся и ударил Андрея в область виска, заставив того рухнуть на землю. — Пальто, не лезь! — рявкнула Альвина       Она хлёстко без замаха ударила второго в челюсть, увернулась от его кулака и сбоку, развернувшись корпусом, нанесла боковой удар голенью в бедро.       Третий налетел со спины, провел предплечьем по её шее, зажимая и лишая дыхания. Вторая рука схватила спереди за куртку. Гром тут же напряглась сильнее, опуская подбородок. Альвина сдавленно зарычала сквозь плотно сжатые зубы, пытаясь наклониться вперёд, пока пацан прижимал её плотно к своей груди. Он тянул её наверх, пытаясь разогнуться и швырнуть на прогиб через плечо. Альвина одной рукой впилась ногтями в его кисть почти до крови, а второй пыталась разжать чужое плечо у своей шеи. Она завела левую ногу за его и подбила ступу, заставляя его рухнуть. Пацан вцепился в неё, повалив следом за собой. Девчонка наотмашь попыталась ударить парня локтем в рёбра и тут же вскочить. Её повалили на спину. Пацан бёдрами прижал её за тазобедренную кость, руки сомкнулись на шее. Внутри Альвины агрессия закипела сильнее и вместе с ней поселилась туманная паника. Чужие пальцы крепко сжимали шею, перекрывая любую попытку глотнуть воздуха. Она пыталась его с себя скинуть, пыталась руками сбросить его руки, ударить ногами, перевернуться. Боковым зрением она видела, как Андрей рванул к ней, но двое оставшихся шестёрок тут же его скрутили и начали месить на земле. Искандер в этот момент просто наблюдал, сплевывая и утирая кровь. Альвина сдавленно рявкнула, предпринимая ещё одну попытку сбросить пацана с себя. Попыталась толкнуться тазом, нащупать болевые точки на запястьях. Перед глазами медленно мир терял свою ясность, становясь тёмным и мутным.       Но в один момент исчезла тяжесть, и она снова смогла вдохнуть. Она набрала воздух в лёгкие жадно с хрипом и кашлем. Перевернулась и чуть мутным взглядом посмотрела в сторону, где Марат уже месил того, кто пытался её задушить. Сбоку послышались крики. Игорь бил правильно с техникой и выдержкой. Он одним ударом ноги под рёбра отправил одного в нокаут. Игнат бил грязнее, по-уличному. Второго пацана он оттащил за шкирку, ударил коленом в нос и добил, приложив о стену. — Живая? — Марат сел на корточки перед Альвиной — Живая. — хрипло кивнула Альвина, медленно поднимаясь       Суворов взял её под локоть, помогая встать. Бустер в это время выяснял отношения с Искандером, схватив его за грудки. Гром подлетел к сестре, развернул к себе и начал рассматривать. — Дура, — прошипел Игорь. И в его тоне было всё: и злость, и страх, и переживание — Нахер ты это устроила. — А мне надо было мимо Андрея пройти? — Пальто, ты дебил. — почти беззлобно выдохнул Адидас-младший, когда Андрей, чуть пошатываясь, подошёл к ним — Я тебя, блять, чему учил?! — Прости. — виновато произнёс Пальто, смотря на Альвину — Ты из-за меня… — Забей, — перебила Гром — Сама влезла. И, заметь, знала во что лезу.       Игорь хотел что-то сказать, но он так и не успел, оглушающий и мерзкий звук свистка рассёк воздух, заставив всех поморщиться. — А ну, стоять всем!       Голос злой и властный, привыкший, что его должны бояться и слушаться, прозвучал следом. — Менты, — обречённо обронил Марат, тут же смотря по сторонам в поисках пути к бегству, но путь был везде заказан       С одной стороны шёл, почти бежал, мужик лет пятидесяти, в милицейской шинели и фуражке. Мужик обычный такой, ничем не запоминающийся, но взгляд тяжёлый и противный. Самый настоящий оборотень, которому лишь бы жизнь испортить и не разбираться в деле. Ильдар Юнусович. С другой стороны спокойно шёл человек в гражданском, но что-то выдавало в нём мента. То, как он смотрел и уверенно шёл. Под тёмно-коричневой кожаной курткой виднелся пиджак такого же цвета и белый свитер с высоким горлом. На нём обычные чёрные брюки и тёмные ботинки. Руки он держал в карманах брюк. И с третьей стороны бежали совсем ещё молодые и зелёные опера, младшие лейтенанты. — Какая прелесть, драка средь бела дня недалеко от школы. — начал тот, что в ментовской форме — Дядь Ильдар, — начал было Андрей — Молчи, Андрей, — быстро заткнул Ильдар парня, переводя взгляд на двойняшек — Вот оно как, — в его серых и тяжёлых глазах мелькнуло узнавание. Черты лица детей слишком уж похожи на того, кто стоит у него костью в горле. И видел он Альвину с Игорем на фотографии, что стоит в кабинете старшего Грома на столе — Кто беспорядки начал? — Она. — тут же отозвался кто-то из шестёрок Искандера, указывая пальцем на девочку — Я защищалась. — тихо и с какой-то угрозой бросила Альвина, смотря на Ильдара Юнусовича пристально — Защищалась, — усмехнулся в усы мужчина — А это что? — он обвёл взглядом разбитые носы пацанов и ссадины, задержал взгляд на разбитых костяшках девчонки и царапине на лице — Тоже защищалась? — Они первые начали! — почти что с отчаянием произнёс Васильев — Вот именно, — глухо и зло отозвался Марат — Да если бы мы не вмешались, то этот бы задушил её, — он бросил взгляд на того, чьи руки сжимали шею Гром — А Андрея бы забили ногами. — кивнул на двух других       Глаза Ильдара Юнусовича сузились. Он с явной неприязнью посмотрел на Марата, потом с каким-то своим интересом на Андрея, а после задержался на Игнате, Игоре и Альвине. Прокопенко тоже окинул всех взглядов. Задержался на двойняшках. И в глазах дяди Феди Альвина с Игорем увидели усталость, недовольство и отеческую тревогу за детей, которым он был крёстным. — В отделе разберёмся. — ответил тот, махнув рукой — Ильдар, какой отдел? — тут же вступил Фёдор — Пацаны просто… — Просто? — перебил коллегу Ильдар сквозь зубы — Я своими глазами вижу, как эта, — он кивнул на младшую из двойняшек — И эти, — взгляд метнулся к Игорю, Бустеру и Суворову — Устроили тут беспредел. Это статья. — Это максимум постановка на учёт, не перегибай. — голос Прокопенко стал тише и опаснее — Статья. — настаивал на своём Ильдар — Я позабочусь, чтобы пострадавшие написали заявление — Статья? — пренебрежительно бросил Игнат без привычного озорства — А ни чё тот факт, что вот эти вот, — он махнул на разъездовских — Первые начали. Мы ничего не нарушали, гражданин начальник, мы своих защищали. А вы из себя тут корчите царя и бога. — Шпунько, — тихо рявкнул Фёдор и посмотрел на него. В глазах читалось «не усугубляй» — А с тобой мы отдельно поговорим, Шпунько. И с тобой, Суворов, тоже. Я со всеми поговорю. В отдел всех. — Эти трое со мной поедут. — Прокопенко поставил перед фактом, беря двойняшек за шкирки, как нашкодивших котят — Игнат, живо за мной.       Они втроём вместе с Прокопенко шли к его служебной Волге. Пока Марат и Андрей смотрели им вслед. Пальто растерянно и виновато. Адидас-младший зло и обеспокоено. — А вам особое приглашение выдать? — недовольно произнёс Ильдар       В машине Прокопенко напряжение немного спало, но не ушло. Фёдор нервно постукивал пальцами по рулю. Альвина сидела спереди, смотря на свои покрасневшие и содранные костяшки уже на обеих руках. Злость ушла, оставляя после себя пустое и выжженное поле, где не было ничего. Игнат и Игорь сидели позади, молчали.       Перед глазами самодовольное лицо Ильдара. Этот хнырь будет выбивать признания и давить. Заставлять подписывать протоколы и писать, что ему надо. Подростки для него не дети, попавшие в переплёт. Подростки для него цифры, статистика и его хлеб.

***

      Отдел пах старым линолеумом, пылью и хлоркой. В этот запах вплетался тяжёлый смрад перегара, сигарет и пота из изоляторов, дешёвый растворимый кофе и что-то тяжёлое металлическое. Альвина в отделе бывала часто, когда была младше, просто заходила к отцу, чтобы увидеть его хотя бы на пару минут и передать что-то от тёти Лены. Ей и тогда это место не казалось чем-то безопасным и светлым. Среди длинных полутёмных коридоров с мигающими плафонами и стендами на стенах она чувствовала скрытую опасность, а сейчас это ощущение усилилось в несколько раз. Марата с Андреем она не видела, как и Искандера с их шестёрками. Игоря и Игната увели в один из кабинетов, а её, как преступницу, под конвоем за локти вели два лейтенанта.       Они дошли почти до конца длинного коридора и остановились перед дверью, где не было таблички. — Заходи. — один из оперов открыл перед ней дверь и подтолкнул в спину не сильно, но достаточно грубо       Гром сдержалась, чтобы не послать его нахер. Дверь за ней с хлопком закрылась, отсекая от более яркого коридора и звуков в нём. Это была небольшая комната с голыми бетонными стенами, одиноким старым столом по центру и двумя стульями, над которыми висела одинокая тусклая лампочка, готовая перегореть в любой момент. Здесь пахло подвальной сыростью и мокрым бетоном. Допросная.       Гром снова почувствовала, как внутри начинала клокотать знакомая ярость. Хотелось пнуть стул, чтобы он наверняка разлетелся от удара, но сдержалась. Села. Стул жалобно скрипнул под ней. Она откинулась на спину, закинула ногу на ногу и скрестила руки на груди, уставившись на дверь.       Дверь открылась минут через десять. На пороге застыл Ильдар Юнусович. Он был в идеально выглаженной форме с папкой подмышкой. Его губы поджаты. Маленькие серые глаза под очками сузились. Он чем-то напомнил здорового уличного кота, что сожрал канарейку, и теперь довольный грелся в лучах солнца. — Ну-с, барышня, — протянул он — Поговорим, — дверь за ним закрылась с тихим щелчком, но ощутилось это схождением снежной лавины       Ильдар сел напротив, положив папку перед собой. — Гром Альвина Константиновна, семнадцать лет, театральный кружок, олимпиадница по литературе и истории, все олимпиады и призовые места. Брат, Гром Игорь Константинович, семнадцать лет, каратист и олимпиадник по шахматам, много медалей, — он говорил так, будто зачитывал рапорт — Отец, майор Константин Гром. Неплохой наборчик. Недавно переехали на новый район, перевелись в новую школу. И Вы, барышня, с чего-то решили, что толпа на одного это хорошо. Налетели, как стая шакалов, отмутузили и думали, что с рук сойдёт? — «Шакал тут только ты.» — ядовито подумала Альвина, но в слух решила не озвучивать — Это была не толпа на одного, — прошипела девчонка — А вот и нет, — перебил он, усмехнувшись в усы — Потерпевший Искандер Рахимов утверждает, что Вы со своей шайкой решили стрясти с него денег. — Чё, блять?! — Альвина вскипела, резко вставая с места, стул с грохотом отъехал назад — Он Андрея прессовал со своими шестёрками!.. — Молчать! — повысил голос Ильдар Юнусович, ударив кулаком по столу — Сядь, Гром, — он смотрел в злые глаза девчонки — Эмоции плохой советник в переговорах, особенно в твоём положении. — продолжил он более спокойно — Сядь, я сказал.       Альвина села, но не из покорности. Она прожигала мента взглядом полным ненависти и отвращения. — Ваш этот Искандер первый начал, — упрямо гнула свою правду Альвина — Он и ещё трое его прихвостней зажимали Андрея Васильева и трясли с него деньги. — Он первый начал? — хмыкнул Ильдар, почесав усы — И ты решила, что можешь вершить правосудие? У Вас, барышня, кулаки явно не для пианино созданы, — он кивнул на ободранные костяшки — Ты гражданину Рахимову сломала нос и устроила лёгкое сотрясение, а это пахнет уголовкой и колонией для несовершеннолетних. А брат твой с дружками пойдут как соучастники. — равнодушно подвёл итог Ильдар — А Вы сначала разберитесь как всё было на самом деле, а потом обвинениями кидайтесь. Андрей всему свидетель. — сквозь зубы ответила Гром — Знаешь, девочка, что бывает с такими, как ты? — Ильдар закурил, выпуская дым в её сторону и наклоняясь ближе — С такими, кто суёт свой нос в чужие дела, учит как работать и лезет в дела группировщиков? А я тебе скажу — их потом находят изнасилованных с перерезанным горлом в подворотнях. Или что ещё похуже.       Альвина не опустила глаз, лишь сжала ладони в кулаки. Поврежденные костяшки глухо заныли, но она не обращала внимание, знакомое желание доказывать свою правоту и крушить всё вокруг себя было сильнее. — Угрожаете? — с ядовитой насмешкой поинтересовалась девочка — Да что ты? — почти ласково прошипел мужчина — Предупреждаю как более старший и опытный товарищ. Как коллега твоего отца. Он ведь места себе не найдёт, если с тобой или братом что-то случится.       Он встал с места, затушив недокуренную сигарету в пепельнице. Обошёл медленно, как хозяин положения, и встал за спиной. Плечи Гром ныли от напряжения. Ильдар положил руки на девичьи плечи, чуть сжав пальцами и наклонился к ней, обжигая дыханием тонкую и чувствительную кожу под ухом. — Не смей трогать моего отца, — она дёрнулась, но чужие цепкие руки удержали её на месте — А что, девочка, правда глаза колет? — усмехнулся Ильдар, наклоняясь ближе — Твой папаша хороший человек, весь такой правильный и честный, принципиальный до тошноты. Но через чур импульсивный, не всегда головой думает, видимо, это семейное. — он сделал паузу — А я успел справки навести, в старой школе у тебя тоже были конфликты. С учителями, одноклассниками, драки. А там драки из-за чего?       Альвина шумно выдохнула, сжимая зубы до боли. — Заступалась за слабых. — И тут ты тоже решила, что Андрей слабый, тоже за него вступилась. А ты знаешь, кто он? А кто Марат? Бустер этот твой? В каких группировках? Я вот знаю. — Молодцы, что знаете, — она грубо скинула мужские руки со своих плеч, встала и обернулась на Ильдара Юнусовича — Только я не обязана извиняться, потому что заступилась и помогла тому, кто нуждался в помощи.       Ильдар на секунду опешил, смотря на девочку перед собой. И этот упрямый взгляд, в котором он узнавал Константина Грома, бесил и раздражал все внутренности. — Знаешь, что я могу сделать? — усмехнулся мужчина — Я могу оформить протокол так, что ты сядешь на два года за хулиганство и нанесение лёгких телесных, за участие в групповой драке. И Игорь с Шпунько с тобой сядут за соучастие. А Рахимов со своими пацанами и твой Марат подпишутся под каждым моим словом, чтобы их не загребли.       Альвина замолчала. В глазах не было страха или паники. Но её изнутри трясло мелкой и противной дрожью от агрессии, которую она сдерживала из последних сил, чтобы не делать ситуацию ещё более безвыходной. Ильдар давил точечно и профессионально. Здесь была и месть отцу, потому что майор Гром не продажная сука, не мелочная тварь, которая работает на систему и показатели. Потому что Константин другой — принципиальный, правдивый, почти супергерой для многих. Грома любят, боятся, ненавидят и уважают за непоколебимый характер и справедливость. А Ильдар мелочный, его не замечают. Он оборотень в погонах и зихер самый настоящий. И девочка чувствовала, что за этим давлением стояла цель сломать её и использовать ради своей выгоды.       Альвина хотела что-то сказать, как-то огрызнуться, но дверь распахнулась и с силой ударилась о стену, угрожая оставить в ней свой след.       Константин Гром стоял в дверном проёме. Рукава тёмной рубашки были закатаны, под ней из-под расстёгнутых верхних пуговиц виднелась обычная нательная майка белого цвета. Он сжимал кулаки. Его серо-голубые глаза сгустились до цвета грозовых туч и уже метали молнии. За его спиной мелькнуло чуть побледневшее лицо Игоря с яркой ссадиной на щеке, что оставила ему на память драка. Рядом с парнем взволнованный, но сосредоточенный Прокопенко. — Какого хера тут происходит, Ильдар? — тихо прорычал Костя сквозь плотно сжатые зубы, ступая внутрь допросной       Отцовский взгляд быстро и оценочно скользнул по дочери. Царапина на щеке, поджатые губы. Напряжённые спина и плечи, пальцы мелко дрожали, содранные костяшки. В глазах злость, но глубоко внутри он увидел тревогу, страх и облегчение. Отец всегда всё видит, даже если его ребёнок это скрывает. — Константин, рад Вас видеть, — Ильдар расплылся в довольной улыбке, только она до глаз не дошла — Присаживайтесь. Чаю выпьете или предпочитаете кофе? — Я выпью крови того, кто тронул моих детей. — глухо отозвался Гром, становясь напротив Ильдара и опираясь на стол руками       Альвина, как сомнамбула, скользнула к Грому, вставая рядом с его плечом. Так было спокойнее и безопаснее. — Константин, успокойтесь, — продолжал наигранно любезно говорить Ильдар — Ваши дети в полном порядке, в отличие… — Я сейчас выясню в каком они порядке! — Константин ударил кулаком по столу — Объясни мне, какого хера моих детей доставили в отдел. — Ваши дети устроили нападение на пацанов. Одному сломали нос, он получил сотрясение мозга. Троих других избили. И всё это во дворе рядом со школой, на глазах у прохожих. — Он врёт, — Альвина по-детски вцепилась в руку отца, смотря на него с отчаянием, которое позволяла только при старшем Громе — Тихо, — произнёс Константин, мельком глянув на своего ребёнка. Он увидел этот взгляд и на секунду внутри что-то болезненно сжалось — Что произошло? — холодно задал вопрос, обращаясь к Ильдару — Я знаю своих детей, они первые никогда не нападают. — Произошло, Константин Игоревич, следующее, — деловито ответил мент — Ваша дочь сломала нос Искандеру Рахимову, а Ваш сын со своими дружками Игнатом Шпунько и Маратом Суворовым избили остальных троих. Всё это зафиксировано в рапорте, есть свидетели. — Свидетели кто? — Его товарищи, тоже пострадавшие. — То есть, — Гром усмехнулся как-то зло — Вы верите малолетним бандитам, которые трясут деньги с детей, а не моей дочери? — Я верю фактам, майор Гром. — он сделал акцент на последних словах, будто его звание и фамилия были чем-то ядовитым и неприятным — Факты — штука упрямая, сами знаете. — Факты — штука упрямая, — повторил в насмешку Гром — Только вот понимаешь, Ильдар, факт сейчас заключается в том, что ты увёз моих детей в отдел и не поставил меня в известность. Они несовершеннолетние и на допросе должен присутствовать либо родитель, либо законный представитель. Ты нарушил порядок процедуры, Ильдар. Я могу написать рапорт на имя Хмуровой, она не обрадуется, тебя на ковёр вызовет и тебе не поздоровится, когда на свет всплывут все твои методы работы.       Ильдар побледнел, заметно напрягся. — Константин, Ваши дети избили людей, я не закрою на это глаза, потому что Вы майор. Подумайте, что будет, если я начну копать глубже, — мужчина настаивал на своём — Копайте, — легко согласился Гром — Только копайте всё, а не выборочно. Ваш этот Искандер — тот самый, кто трясёт деньги с младшеклассников, тот, кто избил шестиклассника, потому что тот отказался ему отдавать карманные. И тот, кто разбил стекло в ларьке, когда продавщица отказалась продавать ему сигареты. — К этому делу это не имеет никакого отношения. — Имеет. — отрезал Константин — Потому что, если вы продолжите давить на моих детей, то я лично пойду к Хмуровой и буду требовать разбирательств. — К Елене Александровне? — хмыкнул Ильдар — Ты думаешь она поддержит тебя? Она сама приставила тебя мне помогать накрывать подростковые группировки. А дети твои непросто подрались, они связались с нехорошими людьми. Знаешь, чем это пахнет? — Это пахнет желанием раскрыть побольше дел, чтобы отчитаться перед начальством и получить премию. А правда на втором месте. — Всё же дети все в тебя, с характером. — покачал головой Ильдар, уводя разговор в другое русло, понятное только самому мужчине — Это не характер, а воспитание. — отрезал Константин — Моё воспитание. А Вы, Ильдар Юнусович, лучше займитесь делом и докопайтесь до истины, хотя бы раз за всю службу. — Воспитание, конечно, это хорошо, — согласился он — Воспитываешь, а сам не уследил за своими щенками. А ведь и я могу не уследить за делом, и оно случайно в суд попадёт и пострадавшие показания против твоих детей дадут.       В кабинете повисла злая и отравленная тишина. Альвина замерла, смотря на отца. Желваки выступили, когда Гром сжал плотно челюсть. Он выпрямился. Плечи были напряжены. Взгляд не просто колючий, он пронзительный и слишком тёмный. — Ильдар, я тебя знаю. — тихо и холодно произнёс Константин — Давай без этих игр. Что ты хочешь получить? Говори прямо. — Я хочу, чтобы твои дети помогли мне. У неё, — он кивнул на Альвину — Через Суворова есть доступ к «Универсаму». Она может стать нашими ушами и глазами, узнать, где и когда сборы, кто лидер, кто правая рука, о чём говорят и что планируют. Сын твой, как я понимаю, тоже с Маратом водится, он мог бы стать… — Ильдар недоговорил — Нет. — грубо оборвал Константин — Мои дети никогда не станут стукачами. И ты их не трогаешь. Вообще. Ты понял меня? — А что ты мне сделаешь? Что ты видел? Или подставишь? У тебя на меня ничего нет. — У меня, в отличие от тебя, есть совесть и настоящая работа. — Гром шагнул вперёд, сокращая расстояние между собой и коллегой — Ты можешь сколько угодно закрывать глаза на беспредел и давить пацанов, которым просто некуда деваться. Но не забывай, что эти пацаны тоже чьи-то дети, за которых мы в ответе. И если ты думаешь, что я буду закрывать глаза на твои методы работы, потому что Хмурова сказала мне помогать тебе с группировками, то ты ошибаешься, ментовская шкура. Я не позволю тебе ломать чужие жизни ради показателей. — Говоришь красиво. Только всем твоим словам — грош цена. Я за двадцать лет видел столько, что тебе и не снилось! — А я видел, как ты запугиваешь родителей подростков, давишь на детей и бьешь их кирпичом в валенке. А настоящие преступники на свободе гуляют. Так что, не тебе говорить про заслуги.       Гром отошёл от Ильдара. — Своих детей я забираю. И ты, надеюсь, услышал меня, что трогать моих детей себе дороже.       Константин положил широкую ладонь на худое плечо дочери и вывел из комнаты, оставляя покрасневшего от злости Ильдара одного.       Громы чувствовали, что это ещё аукнется им потом.

***

      В декабре Казань сумерки накрывали слишком рано. Было около семи вечера, а темно так, будто стояла глубокая ночь. Звёзд не было видно. Небо превратилось в сплошной тёмный купол, где местами были видны жёлто-оранжевые вспышки теплиц, перетекающих в грязной-фиолетовый оттенок.       В это время на улицах уже почти никого не было. А те, кто остались, спешили как можно скорее добраться до дома и не попасть в очередную историю. Вдалеке лаяли собаки, скрипели ветви деревьев, промёрзшие от постоянного холода, где-то глухо рычали двигатели автомобилей. Это были привычные наборы звуков, что считались тишиной.       Напротив здания ГУВД, куда не доставал свет уличных фонарей, в потёмках стояли двоя. Их было почти не видно, лишь два тлеющих огонька от сигарет выдавали их. Но они и не прятались, просто ждали. Первый высокий и худощавый в чёрной шапке бини, что была надвинута почти на глаза, в чёрной куртке Аляске, спортивных штанах и ботинках. Второй чуть ниже, шире в плечах. Из-под шапки выбивалось несколько волнистых тёмных прядей чёлки. Из-под кожаной куртки виднелась кофта на молнии. Синяк на скуле начал потихоньку сходить, приобретая желтоватый оттенок. Губа почти зажила. — Чё-то они долго, — произнёс Валера с плохо скрываемым раздражением, поднося к губам сигарету — Они ж никого не убили, не ограбили, просто драка. — Лишь бы показания не выбивали и не заставляли что-то подписывать. Марат-то хер чё выдаст, а вот Андрей не факт. — вкрадчиво и отстранённо отозвался Вахит, смотря перед собой       Турбо на последней фразе повёл плечом, будто сбрасывал что-то. Пальто был их пацан, универсамовский. Но, если откровенно, то он был в каком-то смысле слабым звеном. Хоть и пришился, понятия понимает, за пацанов своих топит, но мягкость его ещё не выбили. Васильев от части оставался домашним мальчиком, который многого боялся и не отличался жёстким волевым характером. Но он был верным, за это его и ценили. И было в нём что-то упрямое, за что его и пришили к конторе.       Через пару минут из отдела вышел Андрей. Засунул руки в карманы пальто, что было ему великовато, явно взятое на вырост, опустил голову и зашагал в сторону. — Пальто! — окликнул его Турбо — Стоять, кому говорят, — парень замер, заметно напрягшись — Сюда иди. — рукой подозвал Валера       Васильев зашагал к суперам, не поднимая головы. Выглядел как провинившаяся скорлупа, причём самая младшая. — Марат где? — тут же спросил Зима — Не знаю, меня самого первого отпустили. — ответил парнишка, поднимая глаза на старшего — Чё было? Всё давай рассказывай, — потребовал Турбо — Чё за драка была?       Андрей хотел спросить откуда они знают про драку и что Марата загребли вместе с ним, но не стал.       А слухи и новости всегда разлетались очень быстро. Днём кто-то из скорлупы увидел, как всех повязали менты и увезли в отдел. Адидас-старший тут же вспыхнул, когда узнал, что его брата вместе с Пальто увезли в отдел, и отправил Турбо с Зимой встретить обоих и по домам развести, чтобы ещё проблем сверху не нажили. — Да нечего рассказывать, — выдохнул Васильев, ковыряя снег под ногами носком ботинка — Домой шёл после школы, меня Искандер остановил, его пацаны подошли, начали с меня деньги трясти, я послал их, а они наезжать начали на меня. Там сестра Игоря мимо проходила, Альвина. Влезла. Сначала словесно с Искандером сцепилась, он её за куртку схватил, она его в нос ударила, потом в челюсть. На неё его пацаны набросились, я хотел помочь, но меня в снег повалили и бить начали. А там откуда-то Марат с Бустером вылетели и Игорь вместе с ними. Замес, короче, был. Потом менты и всех увезли. — Погоди, рыжая начистила морду Искандеру? — Туркин нахмурился, уставившись тяжёлым взглядом на Андрея — Да. Я даже не понял в какой момент, всё быстро было. Один момент он её за ворот куртки держит, а другой уже стоит кровь вытирает.       Турбо и Зима между собой переглянулись. Вахит в глазах друга увидел опасные подозрения и что-то ещё, что-то сложное, что он видел в глазах Валеры всего пару раз за время их дружбы. Туркин хотел что-то сказать, но его прервал Марат. — О, пацаны, а вы тут чего? — Суворов выглядел расслабленно, будто вовсе не его после драки со всеми увезли в ментовку — А мы тут, Маратик, за тобой и Пальто. Вован сказал, чтобы мы вас до дома отвели каждого, а то опять куда-то встрянете, а нам вас потом вытаскивать. — ответил Зималетдинов — Твоя рыжая ушатала Искандера. — как неоспоримый факт озвучил Турбо, и его слова тяжёлыми подозрениями повисли в воздухе       Адидас-младший сначала хотел огрызнуться, сказать, что Альвина не его, но язык не повернулся, не потому что не хотел огрызнуться, а потому что эта рыжая бестия была… А Марат и сам не понимал кем для него она была, но не чужой уж точно. — И правильно сделала, — с какой-то гордостью ответил Суворов, подняв подбородок — Я всё искал весомый повод фанеру ему пробить, а тут… — А тут вместо тебя это сделала девчонка. — невесело усмехнулся Валера — Я в стороне тоже не стоял. — буркнул Марат       Тяжёлая дверь отдела снова хлопнула, и Зима бросил туда взгляд. Валера проследил за взглядом Вахита. Игорь и Игнат с крыльца спустились быстро, следом за ними Альвина, пряча руки в кармане куртки. Её косы знатно растрепались, несколько прядей у лица выбились и лезли в лицо, но она не замечала этого. Обрывки фраз доносились до универсамовских. Альвина говорила зло и раздражённо, едва ли не рычала. Мужчина, что шёл позади подростков, отвечал в той же интонации. Тембр был почти таким же как у мужчины. И двойняшки внешне были на него похожи. Ни у кого сомнений не было, что это их отец. — Что ж ты творишь, Альвина? — рявкнул Константин, удерживая девчонку за плечо — Да отстань ты! — Гром дернула плечом, пытаясь вырваться — Альвина! — отец с силой встряхнул дочь за плечи, не жестокого, а скорее жёстко, чтобы привести в чувства — Я же просил. — он развернул её к себе лицом, несколько секунд прожигал её устало-недовольным взглядом, а после выдохнул и сгрёб в объятия. Он прижимал девочку к своей груди, одной рукой накрывая её затылок       Турбо и Зима смотрели за ними. И оба понимали, особенно Туркин, что отец Громов никакой не охранник на заводе, что в молодости занимался боксом и кикбоксингом. Никакой охранник с завода не держит плечи настолько прямо, и не смотрит с такой решимостью и твёрдостью. И то, как он одёрнул дочь, было что-то жёсткое. Такое бывает у людей, которые привыкли, что их слушаю, уважают и боятся. Охранник на заводе это среднестатистический мужик, привыкший выпивать по вечерам, много курить и чесать языками с коллегами. И по словам Гром, отец её работал на том же заводе, где и отец Турбо. Только вот Валера помнил всех охранников на работе отца, и этого мужика он там не видел. — «Что ж ты за зверь такой, Гром?» — мрачно думал Валера — Турбо, чё застыл. Пошли пиздюков по домам разведём, а то мамка Пальто, наверное, сейчас больницы обзванивать начнёт, а Вован итак хочет Марату по башке настучать. — Пошли. — буркнул он, шагая прочь от ментовского отдела — А вы чё стоите, — Зима подтолкнул Марата и Андрея       Турбо ненавидел враньё, особенно когда лгали лично ему в глаза. И он чувствовал, что эта рыжая девчонка наврала ему про отца. Это зажгло в нём новый азарт разузнать всё. Туркину нужна была правда какой бы она ни была. И ему всё ещё нужно было узнать она ли тогда была в подворотне, потому что слишком много факторов говорили не в её пользу.       И где-то внутри тлело подозрение, что отец Громов мент. Но его Турбо отсекал на корню, если бы они были ментовскими детьми, то Бустер бы не стал с ними водиться и впрягаться за них. Не стал бы и сегодня стоять рядом со старшим Громом, если тот мент. И вместе с этим под рёбрами неприятно ныло и жгло, когда перед глазами всплывало, как старший Гром прижал к себе Альвину. У неё и Игоря был настоящий отец. А не как у него на словах. Туркин видел и понимал, что этот мужик порвёт любого за своих детей, что они самое ценное и дорогое, что есть у него. И самое главное Константин смотрит на них, а не на дно стакана, и переживает. Валера бы соврал, если бы сказал, что не завидует. Конечно, завидует. Он бы хотел гордиться своим отцом, как Зима, как Громы. Хотел бы проводить время с отцом и в принципе чаще появляться дома, а не слоняться по улицам и ночевать, где придётся, когда дома совсем невыносимо.       Но у Валеры была мама. Хорошая, заботливая и добрая, несмотря на отца-алкаша и все трудности. Пожалуй, мама была единственным поводом возвращаться домой, особенно когда отец был в стельку пьяный или находился в состоянии белой горячки, когда в организм не попадало и капли крепкого алкоголя. Валера всегда понимал, что он единственный, кто может защитить маму от отца. И горько было осознавать, что, по сути, они были в одной лодке. Но, с другой стороны, это заставляло тянуться и интересоваться ею, возможно, она бы смогла его понять. Но это не сейчас. Сейчас нельзя об этом думать. Сперва он должен разобраться с рыжим чушпаном и отцом охранником, узнать правду, а там дальше решать, что делать с Альвиной. Эта девчонка была неизвестной переменной, которую нужно решить.

***

      Дом, в котором жила семья Туркиных, был типичной семиэтажкой и обшарпанной временем и суровой погодой хрущёвкой. В свой подъезд Валера заходил медленно без обычной расслабленности. Железная дверь захлопнулась за ним оглушающе и безнадёжно. Здесь, наверное, как и во всех подъездах пахло кошками, тушёной капустой и сгоревшим маслом. Лифт не работал уже третий год, и Турбо поднимался пешком медленно, считая каждую ступеньку под ногами и рассматривая каждую трещинку в бетоне. Сегодня он считал ступеньки с особой тщательностью.       Десять. Одиннадцать. Двенадцать.       Так было проще. Так можно было не думать о том, что ждёт тебя дома. Потому что, если думать, что ждёт тебя по ту сторону двери, то можно не вернуться.       Валера надеялся. Очень глупо и по-детски надеялся, вопреки своему многолетнему опыту, что отца не будет дома, что он где-то загулял. А ещё лучше, что он где-то пьяный упал, разбил голову и теперь лежит в луже собственной крови. Подобные мысли его уже не пугали, как это было ещё лет семь назад, когда он был тринадцатилетним шкетом. Раньше он боялся собственных мыслей касаемо отца, потом привык, они стали просто фоном в его жизни. Но где-то внутри всё равно чувствовал вину и страх, что позволяет думать о таком. Он же отец, какой бы ни был, но отец.       Но в этот вечер ему особенно хотелось, чтобы дома была только мама. Он хотел встретить её сидящей в гостиной с кружкой чая с мятой, смотрящей глупую мелодраму по телевизору. Но реальность, как и всегда была жестокой.       Квартира была трёшкой, доставшейся матери в наследство от отца. Три небольших комнаты и небольшая кухонька. Ремонт с времён царя Гороха требовал обновления, но денег на это не было. Отец почти всё пропивал, а денег матери с работы в швейном цехе едва хватало, чтобы свести концы с концами, поэтому о ремонте и речи не шло. Обои потемнели и местами начали обходить от стен, где-то вздулся линолеум и покрылся жёлтыми пятнами. Ковёр в гостиной давно выцвел, растрепался по краям и со временем там появилось несколько прожжённых пятен от сигарет, которые отец выронил из дрожащих пальцев.       В горле встал плотный тошнотворный ком отвращения ко всему. К отцу, к стенам квартиры, что впитали в себя запах дешёвой водки и перегара. Он ненавидел отца и этот дом, который был им только на словах.       На пороге он на мгновение настороженно замер, прислушиваясь к звукам из квартиры. Было слишком тихо. Валера снял кроссовки и аккуратно поставил в сторону. На кухне горел свет, и Валера прошёл туда. Мама сидела за столом, смотря в окно. На столе стояла кружка с остывшим чаем, к которому она почти не притронулась.       Когда-то Турбо помнил её улыбчивой женщиной, у которой не тряслись руки. Сейчас она выглядела слишком хрупкой, уставшей, на висках появилась слабая седина, под глазами залегли мешки. Валера всегда радовался, что внешностью он пошёл в Надежду, в маму. — Ты поздно, родной, — тихо произнесла женщина, поворачиваясь к сыну — Нужно было задержаться, Марат и Андрей попали в передрягу, с Вахитом помогали. — Ты у меня хороший, добрый. — ласково улыбнулась мать — Кушать будешь? — Не буду, — покачал головой Туркин, поджав губы — Лучше сама поешь.       Валера сел напротив мамы, помолчал с минуту, а после выдохнул: — Мам, почему ты с ним..? — Я люблю его. — покачала головой Надежда       Валера сжимает зубы. Он ненавидел ложь. А мама ему врала в глаза. Она не любила его, давно уже. Он видел, как медленно и верно гасли искры в её глазах. И началось это то ли, когда дешёвая водка стала чаще появляться дома и от отца разило перегаром, то ли, когда начал подниматься руку на неё. Она была с ним по привычке. И из-за людей, которые начнут шептаться за спиной. Это было чем-то позорным, когда женщина уходила из семьи. — А он тебя? — голос Валеры стал тише, почти металлическим — Он тебя не любит. Он о тебя ноги вытирает и швыряет, как тряпичную куклу. — Валер, ну куда я пойду? Кому я такая старая нужна? — устало вздохнула она, опустив голову на ладони — Мам, ну что ты такое говоришь? — Туркин смягчился — Тебе всего сорок, вся жизнь впереди. И ты у меня самая красивая, — он встал со стула бесшумно, подошёл со спины и положил руки на плечи матери, уткнулся лбом в её макушку — Самая лучшая. — Жизнь такая, родной. Мы не выбираем. — горько отозвалась Надежда — Выбираем, — тут же встрепенулся парень, оспаривая — Выбор всегда есть. — У тебя есть, милый. Ты молодой, сильный. У тебя всё впереди. А я своё отжила. — Мам, не говори так, — с болью прошипел Валера, прижимаясь к маме со спины — Ты нужна мне. — Нужна? — с тихой горечью произнесла она — Тогда брось этих своих пацанов, начни нормально ходить в техникум без постоянных прогулов. Покажи, что ты не такой, как твой отец. — Я не такой, как он. — на выдохе с хрипом парировал Туркин       Он ненавидел, когда его сравнивали с отцом. Это не было комплиментом, это было клеймом. Это ощущалось ударом под дых. Валера всегда клялся себе, что не будет таким, как отец. Он будет лучше него во всём. Его будут уважать. — Он бьёт меня, а ты бьёшь других. Разница какая? — «Большая, блять, разница, блять, большая.» — подумал Валера, прикрывая глаза Внутри вскипела знакомая колючая и тёмная агрессия, которую он привык вымещать в драках, сбивая кулаки, на подзатыльниках скорлупе. Но Валера сдержал себя. Не здесь, не сейчас, не на дорогом человеке, которого боялся потерять больше всего и которого любил больше жизни. — Я не хочу тебя хоронить, родной. — он слышал слёзы в голосе матери, которые она научилась держать, которые блестели на ресницах и срывались с них только тогда, когда никто не видел — Этого не будет, обещаю.       В его глазах было столько боли, которую он никогда никому не показывал, даже Зиме, которого подпустил слишком близко к себе. Мать повернулась к сыну и посмотрела на него взглядом полным любви и печали. Так умеют смотреть только матери, с такой любовью и нежностью, которые не умирают даже тогда, когда всё вокруг рушится и гниёт. — И всё же, ты у меня очень хороший и добрый. Я горжусь тобой, несмотря ни на что. — её ладонь легла на его щёку, погладила большим пальцем       Такая простая ласка всегда обезоруживала такого сурового и жестокого Турбо. Он прикрыл глаза, позволяя себе впервые за день расслабиться. Хотя бы на пару минут. Он стоит так несколько минут перед тем, как уйти в свою комнату. Из гостиной басовитый храп отца разрушил тишину на несколько мгновений, заставляя Валеру снова сжать челюсти и закрыть глаза. Он делает глубокий вдох носом и шумно выдыхает ртом, как когда-то учил Зима, чтобы успокоиться, но не помогло. Отец спал на диване, уткнувшись в локтевой сгиб. Вторая рука свисала с дивана, в пальцах зажата не закуренная сигарета. На журнальном столике пустая бутылка «Московской» и гранёный стакан с недопитой водой, рядом тарелка с солёными огурцами и переполненная пепельница. Классический набор отца после смены на заводе. Валера долго взгляд не задерживает, проходит в комнату, тихо закрывая за собой дверь.       Комната небольшая, и сейчас он сейчас особенно ощущал себя, как в клетке, из которой невозможно сбежать. У стены, рядом с окном стояла самая простая кровать-полуторка, на которой было уже трудно свободно раскинуться, напротив старый письменный стол с тумбой, где лак местами облупился. Над ним висела полка с тетрадями из колледжа, там же стояли несколько игрушечных моделей машинок из далёкого детства, что сейчас утратили свои блеск и яркие цвета. В углу стоял шкаф, тоже уже старый и потрёпанный временем с выцветшими наклейками от жвачек.       Валера открыл форточку настежь и закурил, пытаясь заткнуть сигаретным дымом весь этот грёбаный мир.       Он смотрел на звёзды, что пытались пробиться сквозь тяжёлые облака. А в голове одна мысль страшнее другой. Он почему-то вспомнил слова этой рыжей Гром.       Мать ушла, когда нам было пять.       У него в семье мать не ушла, но иногда Валера думал — «а может лучше было бы, если б ушла?». Может, правда так лучше? Он бы не видел, как она медленно угасает на глазах, живя под одной крышей с его отцом. Ему бы не нужно было бояться за неё, за то, что отец может её убить, а он не успеет спасти, потому что его не будет рядом, потому что опоздает. И от этой мысли было одновременно горько и страшно.       А ведь когда-то всё было иначе. Отец, Александр Анатольевич был уважаемым человеком на заводе, занимал должность КИПовца, наладчика оборудования. Его все ценили, говорили, что руки золотые и вообще мировой мужик. Он раньше был примерным семьянином, все деньги в дом, помогал матери в быту — где гвоздь прибить, где шуруп прикрутить. Много смеялся и шутил. А потом где-то жизнь повернула не туда, Валера уже и не мог вспомнить в какой момент всё пошло под откос. Отец и раньше выпивал, как и любой мужик, но это было редко, если повод был особый, меру знал. А потом алкоголь стал появляться дома всё чаще — сначала по выходным, потом раз-два в будние дни, но немного; потом бутылка за вечер, а там по бутылке на каждый выходной, потом уже и каждый вечер. Он потерял меру, уже не помогал матери. Мог прикрикнуть на тогда ещё маленького Валерку, ударить, потом ремень и побои вошли в привычку, там и на мать перешёл.       В отце что-то сломалась. Может, кризис. Может, смерть отца и брата. А может, просто жизнь. Но следом сломались Валера и Надежда.       Валера в свои десять стал чаще пропадать на улицах, начал встревать в драки, где голова отключалась и можно было не думать о том, что его ждёт дома. А ведь до седьмого класса он был почти отличником, несмотря на улицу, ни одной тройки, одни четверки и пятерки. А потом он полностью углубился в «Универсам», потому что Кащей обещал золотые горы и открытые дороги для избранных. И Турбо хотел доказать, что достоин этих самых гор и дорог, потому что в этом он видел единственный выход подарить маме лучшую жизнь, где она сможет ни в чём не нуждаться, где он сможет забрать её от отца. Годы шли, а Кащей, сука такая, всё говорил про лучшую жизнь, которой никто не видел, кроме него и пары его приближенных людей. Улица стала какой-то отдушиной, где было всё понятно, где можно было спустить пар и проветрить голову от назойливых мыслей.       Но одна мысль не уходила из его головы. Альвина. У них было что-то общее — понимание. Они носили одну и ту же семейную боль, которую научились прятаться за масками. Она — ехидная и злая. Он — грубый и жестокий. И оба боялись снять маски, потому что под рёбрами нестерпимо болело от пустоты и душевных терзаний.       И уже лёжа в постели, Валера смотрел в местами посеревший и потрескавшийся потолок, думая, что ему нужно увидеть её, поговорить, понять она ли это была в подворотне, чтобы решить всё по понятиям и поставить на ней точку или искать рыжего чушпана. И про отца надо обязательно узнать.