3,17.

Пальцы, с зажатыми в них кусачками, не дрожат. Эдди служил в армии, воевал, а сейчас продолжал службу на законодательном уровне — у него есть значок, пистолет и навыки. Навыки, которые привели его сюда, разодетого в защитные щетки и шлем, когда в полуметре тикает то, что способно убить всё живое в радиусе целого здания. Мужчина мимолётно оглядывается на защитное стекло сбоку и давится ухмылкой — оно не защитит даже от взрыва обычной гранаты, а этого заряда хватит, чтобы оставить от людей, находящихся здесь, только кровавый фарш. Дома его ждёт сын, он должен быть собран, но ещё кое-кто другой привлекает его внимание: парень, стоящий за стеклом. На его лице напускное спокойствие, но он видит, как слегка вздрагивают пальцы, как голубые глаза неотрывно смотрят на него. Они знакомы с Эваном не так давно, мальчишку привлекают к сложным делам и весь контакт, который у них есть, минимальный. На самом деле, сначала Диасу было смешно, он готов признать — парня привозили на тонированном джипе, почти водили за ручку агенты и нависали над ним, словно коршуны, пока тот закатывал глаза и всё равно умудрялся ускользать от них — талант, не иначе. Эдди прозвал бы его Гудини, но тот называл себя Баком и снова закатывал глаза, когда приставленные агенты полностью этот факт игнорировали. Он не знает всю его подноготную, да и вряд ли бы с ним поделились, парень даже не был штатным сотрудником. Первый раз его представили как “внештатного консультанта-профайлера”, но Эдди не был бы хорошим детективом, если бы не понял, что это чушь собачья. Внештатный сотрудник всегда мог отказаться, он не был связан долгом или контрактом, а Бакли казался ему заключённым, которых Эдди сам не раз отдавал под суд. Встреться они при других обстоятельствах, Эдди бы не заметил нём ничего эдаково, кроме, наверное, внешности — не нужно было быть экспертом, чтобы оценить чужую красоту. Парень был высок, хорошо сложен, а пока никто не видел и Эдди таскал ему кексы из кафе неподалёку, так ярко улыбался, что мужчина боялся, как бы ему не выжгло сетчатку. Хотелось, чтобы Бак улыбнулся ещё раз, чтобы эта морщинка между его бровей исчезла, чтобы пальцы не дрожали, а кадык не вздрагивал под тонкой кожей на шее от попытки сглотнуть ком. Наверное, они не были друзьями, но Эдди никогда бы не назвал их чужими. Таймер на бомбе продолжает мерно тикать, красные цифры слишком быстро сменяли друг друга, но Эдди ждал приказа. Из-за защитного стекла и удалённости слышно было плохо, он мог вести диалог только по шипящей рации и пытаться читать по быстро двигающимся губам. В защитной экипировки жарко, тело начинало уставать от выброса адреналина, но у Эдди есть опыт сапёра и он держится, стараясь врасти в землю ботинками, чтобы не сделать лишнее движение. Наконец, один из агентов переводит резкий взгляд на стоящего рядом: на мужчине оранжевая роба, наручники и такое самомнение на лице, что Эдди хочется стереть об его челюсть кулаки. Он видел его минут за двадцать до этого в допросной, где он был вместе с Баком и парень источал отчаяние и страх всеми фибрами своего тела. Одновременно хотелось положить ладонь на чужое плечо, сжать сквозь тонкую футболку, ободряюще, показав, что он не один, что мужчина всегда прикроет его спину, но так же хотелось схватить заключённого за волосы на затылке и пару раз приложить его лицо о железный стол. Томас Вега. Бомбист, забравший несколько жизней из мирного населения, и ещё шесть — полицейских. Просто одним щелчком, без жалости, без угрызений совести. Он должен был сидеть столько, сколько не живут люди, но это дело, связанное с подражателем, всё изменило. Бомба была слишком сложна, для изучения того, как её обезвредить, а ускользающее время было не на их стороне. И сейчас Бак стоял рядом с тем, кого посадил, когда ему было всего восемнадцать, когда он был ещё ребёнком, которого не должны были в это втягивать. Эдди тогда не работал, само собой, и он не любил сплетни, но умел слушать и он слышал, как старшие обсуждали это дело, как провал, как ошибку Эвана Бакли — первую и ту, что ему никогда не простят. Он был ребёнком, который должен был ходить на футбол, учиться и в первый раз отравиться алкоголем или травкой, а он в этом время разговаривал с психопатом, что стал в итоге его ночным кошмаром. Его клеймом. После армии Диас правда имел проблемы с гневом, но то, что он испытывал к сослуживцам, было большим — чистый праведный гнев. Оправданный, если бы он сломал им пару костей. Он застал тогда Бака, прислонившегося к стене спиной рядом со входом в небольшую кухню их участка, который слышал каждое слово. То, что он увидел, выбило весь дух из тела — опустошение, горе, самоуничтожение. Бак был такой же бомбой с часовым механизмом, время на котором летело неумолимо. Заметив Диаса, парень только улыбнулся, но мужчина видел скольких усилий тому это стоило. Словно улыбку вырезали из глянцевого журнала и приклеили к такому красивому лицу на жидкие гвозди и привинтили шурупами. Это не то, что он хотел видеть. Это не то, каким Эван должен был быть. Он видел это лицо ещё раз, когда они были в допросной и Томас заявил свои требования: к сожалению, вполне выполнимые. Эдди бы позволил зданию взорваться, не пожалел бы ни разу, смотря на полыхающую часть, вот только тут он ничего не решал. Лечение. Никакой камеры строгого режима, только охраняемый пансионат, где заключённые могли читать, прогуливаться по небольшому парку и выбирать, что съесть на ужин. Эдди считал, что Томас не должен был даже видеть солнце. И признание. Признание, которое прозвучало в той комнате, до сих пор эхом звучащее у Диаса в голове: — Ты должен признать, что ошибся. Что это была твоя вина, потому что ты посчитал себя слишком умным, чтобы допустить мысль, что я нажму на кнопку. Ты должен попросить прощения у каждой семьи, что пострадала из за тебя, — мужчина не выглядит довольным, но Эдди слышит, как тот злорадствует. Видит, как кривятся его обветренные губы в улыбке. — Хорошо, — Бак говорит ровно, словно безразлично, склоняясь к микрофону на столе. Его губы размыкаются, когда он говорит, и мужчина хочет захлопнуть его рот собственной ладонью, — Я ошибся. Я недооценил тебя тогда и до сих пор недооцениваю. И я приношу соболезнования каждой семье, кто потерял в тот день сына, мужа и отца. Томас так же склоняется ближе к столу, не отрывая взгляд от Эвана. Цепи, удерживающие его, натягиваются и Эдди дёргается машинально, чтобы перехватить их, намотать на покрытую потом шею, и сдавить, но вовремя одёргивает себя и делает шаг в бок, вставая Баку за спину. Вега шепчет, и каждое слово звучит, как выстрел, выпущенный Эвану прямо между глаз: — Скажи, что ты проиграл. Лишь секундная заминка, но в каждой Диас видит надлом, слышит хруст внутри тела Бака и этот звук будет преследовать его долгими ночами, пока он будет смотреть в потолок, сжимая в руках телефон, где будет набран номер, на который он хочет позвонить. Хочет так сильно, до сжатой грудной клетки, до зубного скрежета, но Эван, наверное, спит в такое время, хотя сейчас мужчина сомневается. И теперь он хочет отогнать от мальчишки каждый ночной кошмар, замотать его в пупырчатую плёнку и спрятать. — Я проиграл. И сейчас, смотря на агента ФБР, Эдди всё равно косит взгляд на Бака и хочет, чтобы тот видел только его, а не человека, стоящего непозволительно близко к нему. Голос в рации даёт приказ: — Режь красный провод, Диас. Эдди бывший военный, он умеет выполнять приказы безукоризненно, но так же умеет думать своей головой, и хоть кусачки и тянутся к нужному проводу, он всё равно смотрит на Бака и не ошибается. Голубые глаза скачут по мужчине рядом, осматривают, словно сканируют, и Эдди готов поклясться, что слышит, как в этой светлой, слишком умной и глупой голове одновременно, звенят колокольчики. Всего одного резкого движения Баку хватает, чтобы перехватить рацию, поднести так близко к губам, прикладывая вторую ладонь к стеклу. Так, будто он может просочиться сквозь, будто может прикоснуться к мужчине, сидящем рядом с чёртовой тикающей бомбой, и Эдди бы так сильно этого хотел сейчас. Голос Бака хрипит в рации, когда он говорит отчётливо, не сводя взгляд с Диаса. Тот может видеть даже сквозь защитное стекло шлема, как голубая радужка почти вся тонет в черноте расширенных зрачков. — Эдди, режь синий. Режь синий. Кажется, кто-то кричит, но Эдди не слушает. Он должен послушаться приказа, должен перерезать красный провод, потому что так правильно по уставу, но он не может. Бак был чёртовым уникумом, заползающим в головы преступников. Его просто привозили, давали дело, фотографии и вели на места преступлений. Парень читал молча, рассматривал, но никогда не писал. На местах двигался плавно, почти бесшумно, а порой просто замирал на месте прежде, чем выдать то, что от него требовалось. Он был чудом, способным разгадать сотни умов, но так и не заметил, как же чертовски сильно, и, похоже, что бесповоротно, Эдди в него влюблён. Бак смотрит на него так, будто хочет, чтобы он ему поверил, ещё не понимая, что Эван Бакли — это единственное чудо, в которое верит Эдди Диас. И он режет синий.

***

Влажную от испарины кожу слегка холодит из-за ветра и мужчина устало выдыхает, выходя из здания. Рядом с их участком небольшая зелёная зона, крохотная аллея между зданием и дорогой, где всегда были цветущие благоухающие цветы и пара лавочек, огороженных деревьями. Бак, запрокинув голову и подставляя лицо солнечным лучам, даже не вздрагивает, когда Эдди садится рядом. Они молчат, просто наслаждаясь лёгким ветром и минутами спокойствия. Томаса скоро вернут обратно в тюрьму и Эдди уверен, что условия, в связи с нарушением сделки, ужесточат. ФБР бывают мстительными, когда захотят, и не то чтобы Диас был против в этой ситуации. — Спасибо, что поверил мне. Бак поворачивает голову, щурясь от солнечных лучей. Его глаза снова светлые, не затуманенные, и Эдди хотел бы сделать снимок на память, чтобы не забывать, как выглядит это лицо, когда улыбается. — Спасибо, что не дал взорваться, — они оба усмехаются, — Но как ты понял, что он врёт? — Он сам мне сказал. Бак отводит взгляд, снова подняв голову, рассматривая покачивающуюся листву. Эдди молчит, давая тому право решать, хочет ли он рассказать всё. У него и так отбирают слишком много, Диас хотя бы будет единственным, кто всегда будет давать ему право выбора. — В допросной, когда он отвечал на вопросы. Он сказал, что я ошибся, думая, что он не нажмёт на кнопку. Что он бы не смог упустить шанс сделать это. Эдди прокручивает в голове тот час, но не может вычленить из него что-то подобное. Эмоций было так много, что он не обратил внимание. Или же просто всегда верил в Эвана и полагался в этом на него. — Наверное, мне влетит. Но я бы тоже не мог упустить шанс вернуть тебя домой к ребёнку. Рот открывается сам по себе и Бак смеётся с его лица, потому что, ну серьёзно что ли? Эдди бы возмутился, если бы не хотел записать этот звук на диктофон и слушать его, пока в ушах не начнёт звенеть. — Да как ты..? — он никогда не говорил Эвану про сына, просто не было возможности и, блять, он не думал, что всё может быть очевидно для этого мальчишки. И если это так, то насколько всё таки для него очевидно то, что Эдди влюблён в него так сильно? Голова Эвана склоняется к плечу, он взглядом указывает куда-то вниз, и проследив его, Эдди глядит на свои руки, — Ещё в первый раз я заметил след от кольца на твоём пальце. Раньше он был светлее, значит, кольцо ты либо снимал на службе, что бессмысленно, либо развёлся. Сейчас загар почти сравнялся, значит кольцо ты не носишь на постоянной основе. — Но как это связано с ребёнком? Не у всех в браке есть дети. — У тебя под чехлом два билета в кино. Видно только название кинотеатра и время, но не сложно узнать нужный сеанс. — встречая непонимающий взгляд, парень продолжает, не скрывая улыбку, — Я сам фанат “Короля Льва”, но ты явно не из той категории, кто повёл бы кого-то на свидание выбрав что-то подобное для просмотра. — Ну ахренеть теперь. От тебя хоть что-то можно скрыть? — Эдди не знает, на какой ответ надеется больше. — Я просто внимательный. Они снова замолкают. Бак закидывает локти на спинку лавки и снова откидывается назад, запрокинув голову. Его глаза прикрыты, мышцы лица и тела расслаблены впервые за день. Из-за запрокинутой головы венка на шее проступает отчётливее, Эдди видит, как она пульсирует под кожей и ему хочется податься вперёд и почувствовать эту пульсацию губами. В горле пересыхает и Эдди сглатывает прежде, чем прервать тишину. — У меня сын, Кристофер. Мы давно не живём вместе с его матерью, но развелись не так давно, — Эван на это тихо мычит, — Он каждый раз плачет, когда Муфаса падает со скалы. Бак улыбается, от чего на его щеках появляются небольшие ямочки. Эдди хотел бы сцеловать каждую такую его улыбку — мягкую, робкую, — Я тоже. — Каждый раз? — Без исключений. — Тогда, на свидании нам потребуется пачка салфеток, наверное. Эдди успевает сказать прежде, чем подумает и его тело каменеет, когда Бак резко переводит на него взгляд. Он готов поспорить, что слышит, как хрустят шейные позвонки парня, когда он резко поворачивается и устремляет удивлённый взгляд на него. Диас даже думает позорно сбежать, когда слышит тихий, такой неуверенный голос Бака: — Наверное. Если ты готов идти на свидание в окружении агентов. Он кивает в сторону и Эдди видит у тонированной машины, припаркованной на обочине, двух знакомых мужчин. Они о чём-то переговариваются и в который раз смотрят на часы на запястьях. Эдди был бы не против, если бы из них вылетела огромная кукушка и перепугала этих двоих до икоты. — Или можно представить, что ты президентский сын под охраной. Бак только пожимает плечами и как-то сжимается весь, становясь словно меньше в размерах. — Скорее, я ощущаю себя чихуахуа, который скоро удавится на поводке, который слишком сильно натягивают. Эван на самом деле весёлый, озорной и шумный. Не может усидеть на месте, если ему комфортно, возбуждённо рассказывает то, что ему интересно и хочет жить. Эдди не знает, что за договор связывает Эвана с ФБР, да и ему нахрен плевать, потому что он хочет Бака, хочет свидание с ним, хочет его поцеловать и хочет дать столько свободы, сколько тот заслуживает. Быстро перехватив наручники, всегда висящие на поясе, Эдди дёргает руку Бака на себя, перехватывает мягко за запястье — он готов поспорить, что кожу обжигает от прикосновения, — и надевает металлический браслет на него. Вторая часть застёгивается на его собственной руке и Эдди так смешно с удивлённого лица Бака, что он готов рассмеяться в голос. — Тогда мы скажем, что я похитил тебя. — Чт… Ты с ума сошел? — Бак на пробу дёргает рукой и испуганно переводит взгляд на машину, а потом на Эдди, — Это не смешно, мне же влетит. — Нет, потому что виноват я. Бывает, потерял ключи от наручников, растяпа, — он пожимает плечами и судорожно выдыхает прежде, чем перехватить чужие вздрогнувшие пальцы своими и переплести их. Ладонь Эвана сжимается в ответ так же и Диас готов поспорить, что его сердце бьётся сейчас у него в глотке от соприкосновения кожа к коже, — Ну же, Бак. Я всегда прикрою твою спину. Пухлые розовые губы сначала сжимаются в раздумьях, а затем растягиваются в улыбке и парень вскакивает на ноги и уже сам тянет Эдди за руку, крепче сжимая его ладонь.