3,17.

Их дом мог быть наполнен многими звуками: бурчанием Эдди, смехом Криса, трелью телевизора, чем угодно, но не этим. Они прошли слишком много вдвоём, притерлись острыми углами, привыкли, находили компромиссы. В конце концов, они оба были взрослыми мужчинами, прошедшими каждый свой ад, поэтому ссоры хоть и были, но больше веселили, особенно Криса, научившегося у Бака закатывать глаза. Они спорили о выборе фильма, кто должен выносить мусор, а кто — пылесосить, но вот так не было никогда. Так, что у обоих тряслись пальцы и дрожал голос. Они оба почти кричали, вот только Бак впервые защищался от того, с кем всегда был в безопасности, а Эдди нападал на того, кого всегда хотел защитить. Грудная клетка Диаса ходила ходуном от каждого судорожного вдоха, пальцы сжимались в кулаки, оставляя на внутренней стороне ладоней отметины от ногтей. Эдди готов поклясться всем, что не хотел такого исхода, чёрт, он просто хотел поговорить, но пелена перед глазами продолжала мутнеть, образ стоящего напротив него Эвана расплывался и он не мог остановиться, даже если бы прикусил собственный язык. В глубине души он хочет остановиться, он хочет захлопнуть рот так, чтобы челюсть хрустнула, но фитиль уже тлел и его несло, как поезд, сошедший с рельсов. — Господи, Эдди, я даже не хочу слушать больше этот бред! — голубые глаза парня кажутся почти чёрными, бледная кожа на щеках всё больше покрывалась румянцем, а мышцы на лице активно сокращались из-за плохо скрываемого гнева. Это была тяжёлая неделя, они устали, не способные прикрыть друг друга — Крис сильно заболел и Эдди пришлось меняться сменами с другими, чтобы быть рядом с ребёнком, а Бак брал дополнительные часы, чтобы после снова работать с Диасом. Они оба мало спали, перебиваясь часами дремоты, Эдди — пока Крис наконец засыпал после таблеток, а Бак в части между вызовами. Вчерашний вечер в баре должен был помочь расслабиться, но всё слишком накалилось в один момент, начало тлеть и оставалось только подкинуть зажженную спичку, которой стал бывший Эвана. Он был проездом в городе и Бак светился весь вечер, пока они были там. Эдди даже не был против, воспринимая Рида не более, чем одного из миллиона знакомых Бакли. Обычный парень, что присоединился в итоге к их столику, спокойно влившись в общую беседу. Оказалось, он был медиком и Хен оценила точно — глаза под ее очкам загорелись интересом. Всё было отлично, пока Рид снова не открыл свой рот: — Боже, Бакли, я и не думал, что стал первым парнем, которого ты поцеловал! Все за столом затихли и удивленно моргали, не ожидая такого откровения. Их взгляды скользили по Риду к Баку и, конечно же, Эдди, который давился пивом, боясь, как бы оно не пошло носом, а вот сам Бак только смеялся, запрокинув голову и хлопал старого “друга” по плечу. Его тело сотрясалось от смеха и он наваливался на Рида и, блять, этот взгляд. Эдди знал этот взгляд, обращенный в сторону его парня — он сам смотрел так на него каждый раз, когда они оставались наедине, когда родное, горячее тело прижималось к нему под тонкой простыней, а прерывистое дыхание скользило по ушной раковине, когда зубы смыкались на мочке. Взгляд, полный желания, пропал, когда Рид смотрел на Эдди и усмехался. Его сжатый кулак уткнулся в его плечо и мужчина вздрогнул так, словно в тело снова врезалась пуля, выпущенная из снайперской винтовке. — Конечно, лучше же просто уйти от разговора, Эван, — дрожащие пальцы зарываются в отросшие волосы и сжимаются на загривке, — Ты же всегда так, блять, делаешь! Бак уже хочет уйти в другую комнату, чтобы переждать бурю, потому что так они никогда не поговорят. Он разворачивается, но так и замирает в дверном проёме и его плечи напрягаются от того, как сжимаются пальцы на косяке. Тело разворачивается, рука взмывает вверх и парень тычет указательным пальцем себе в грудь. — Я? Я так делаю, Эдс? — он сокращает расстояние в два шага, но тут же делает один шаг назад снова, будто его отталкивает от мужчины магнитным полем, — Не ты ли вечно так поступал? Тебе легче убежать, чем поговорить со мной. — Может, Рид будет хорошим собеседником? — мужчина шипит, желваками на скулах выступают. Он зол, блядский боже, так сильно, что не может затормозить. — Рид? Так всё дело в Эрике? Весь напускной гнев смывает волной, когда Эван понимает, что Эдди просто… Ревнует? Господи Иисусе. Парень пытается подойти, не делая резких движений, и наконец прикоснуться к своему мужчине, хотя бы просто положить ладонь на грудь, но Эдди ведёт плечом и злобно щурится. Пальцы Эвана так и замирают в воздухе, а после сжимаются в кулак и его рука опускается безвольно висеть вдоль тела. — Ну да, Эрик. Он даже не может скрыть явное язвительно раздражение в голосе, хотя боль, отразившаяся в голубых глазах, причиняет боль. Он так часто хотел защитить Бака от всего мира, готовый прикрыть его от всего — огня, пули, злых слов, а в итоге не заметил главного врага в его личном пространстве — себя самого. — Эдс, это же глупо, — мягкие губы дрожат, когда Бак пытается улыбнуться, а глаза такие, блять, печальные, что Эдди сейчас стошнит от самого себя, — Мы поцеловались, когда ты даже ещё не работал у нас, всего раз, и даже не вспоминали об этом больше до вчерашнего вечера. Мы просто дружили. Натянутая внутри пружина с хрустом лопается, когда Эдди открывает рот снова: — Да. Прям как мы. Бак удивлённо отшатывается, его губы распахиваются, но он только хрипит, словно в глотке застревает пропитанная спиртом вата, раздражающая слизистую: — Что? Как это связано с нами? — Мы же тоже дружили. Работали вместе. А потом поцеловались, — он просто взмахивает руками и изгибает губы, — Не вижу разницы. Зато я видел, как он смотрел на тебя, Эван, а ты вёлся, как мальчишка, — мужчина хмыкает и снова разводит руками беспомощно, — Или снова решил вернуться к версии Бака 1.0? Парень жмурится так, словно его ударили, губы сжимаются в тонкую полоску, теряя весь цвет, а когда глаза снова открываются, Эдди видит в них влагу, застывшую мутной пеленой. И, ёбаный пиздец, он хочет, чтобы его прямо сейчас поразило грёбаной молнией. Это то, что он не должен был говорить. Он должен был сделать дыхательную практику утром, обдумать всё, что скажет, поделиться тем, что зудит у него на подкорке с самым, самым, понимающим человеком из всех, кого он знал. Они бы поговорили и Эван бы нашёл слова, чтобы успокоить его, чтобы утихомирить бурю, но мужчина это не сделал. Он просто прошёлся по их дому, как торнадо, выбил почву из под ног Эвана и сейчас хотел вымыть рот уксусом, пока дёсны не начнут кровоточить. Никто не был идеальным и всё люди ошибались, а то, что происходило с Баком в то время, когда Эдди даже с ним не работал, было лишь проявлением страха и бесконечного одиночества, длившегося всю его сознательную жизнь. Он не делал ничего противозаконного и все, кто знали его, вспоминали того Бака с улыбкой и добрыми смешками, но сам Бак думал иначе — он долгое время тонул в осуждении самого себя, выстраивая своё новое я по крупицам, сам высекал себя нового, создавал, холил и лелеял то, что выходило в итоге. Он так стремился стать лучше, что не замечал, каким совершенным был для Диаса, и вчера это совершенство у него нагло забирали, хотели ухватить кусочек. Эдди Диас безоговорочно верил Эвану — это было аксиомой, строками из библии его новой религии, столпом, на котором держался хрупкий мир Эдди Диаса и это неизменно, безоговорочно, нерушимо. А сейчас он дал повод в этом усомниться, дал повод усомниться Эвану в самом себе. Худший ночной кошмар, на который мужчина сам себя обрёк, затянув Эвана за собой. Бак поднимает глаза к потолку и часто моргает, чтобы не дать соли скалиться по горящим щекам, шмыгает носом и вдруг усмехается зло, утирая глаза рукавом толстовки. — Знаешь, иди ты к чёрту. Он видит, как Бак уходит, как дёргано движется к входной двери, на ходу застёгивая толстовку на замок. Нет-нет-нет. Он видит, как Эван резко засовывает ступни в кроссовки, чертыхаясь, и заставляет ноги оторваться от пола, чтобы успеть остановить. Ему кажется, что если сейчас дверь за Баком захлопнется, то он просто оглохнет от этого звука. Что Эван Бакли больше никогда не переступит порог их дома, Эдди в итоге проснётся и поймёт, что этот парень просто был выдуманным им же наваждением. — Бак, стой, я не… — он что? Он не хотел? Он не подумал? Не то имел в виду? — Разве не это должен делать Бак 1.0? — парень накидывает куртку на плечи и смотрит на Эдди так, будто видит впервые, — Напиться где-нибудь и подцепить кого-то на ночь? Горло саднит от слов, застревающих в горле, на языке горчит от желчи и Диас знает, что Бак защищается, хочет задеть за что-то тёплое, бьющееся в груди, и мужчина ни капли его не осуждает. Он заслужил каждое слово, каждый едкий комментарий, каждую фантомную пощёчину. Бак никогда не ударит его специально, но, видит Бог, ещё никогда Эдди не хотел так сильно, чтобы кто-то врезал ему по роже. Дверь за Эваном хлопает так сильно, и Эдди удивляется, как их, — возможно пока ещё их, — дом не складывается, как карточная конструкция. От мысли, что дом может перестать быть их, тело омывает ледяной водой и конечности сводит болезненной судорогой. Эван был его домом, его семьей, его безопасным местом, и Эдди так чертовски сильно облажался. Он ждёт его час, а потом ещё несколько, пока не нужно ехать забирать Криса. У него завтра выходной и мальчик так рад, что болтает без умолку, даже не замечая, насколько натянутая улыбка на лице отца, так и не задевающая глаз. Они обедают вместе остатками вчерашнего ужина, который Бак так усердно готовил несколько часов, выгоняя двух Диасов с кухни. После Крис должен был уехать к абуэле, а они вдвоём с Эваном ждали встречи со всей 118, чтобы выпить в баре и расслабиться. Если бы Эдди мог, он бы заставил их остаться дома под любыми предлогами. Он знал, как отвлечь младшего: провести кончиками пальцев за ухом, прижаться губами в выступающей на шее венке, прикусить слегка тонкую кожу на стыке шеи и плеча. Он бы заставил тело дрожать под его ладонями, очертил бы любимые изгибы, которые знал наизусть, не отрывал бы взгляд, прослеживая каждую напрягшуюся мышцу, бугрящуюся от напряжения, под бледной кожей. Никакой резкости и жажды, мужчина двигался бы плавно, медлил бы каждый раз, подводя Эвана к краю, чтобы затем снова увести за собой. И сегодня он мог бы не кричать, а просто поцеловать родные губы: периодически обветренные и слегка кровоточащие от зубов, что вечно норовили оторвать засохшую кожицу. Он бы слизал каждую выступающую алую каплю, не дал бы отстраниться, пока губы податливо размыкались бы в ответном желании. Бак был отзывчивым, отдающимся, подчиняющимся по доброй воли, готовый дать всё, что попросишь, и колкие мурашки идут по позвоночнику, когда Эдди думает, что может этого лишиться. Что он сам может оттолкнуть своего человек от себя, чтобы кто-то другой, более умный и уверенный в себе, воспользовался шансом. Когда Томми оттолкнул Бака, Эдди называл его идиотом, потому что как можно было отпустить от себя кого-то такого, как Бак? Как можно было не бороться? И сейчас Эдди здесь и, он не верит в карму, но ей на это плевать, и она даёт ему смачную оплеуху за дерзость. Уже вечер, а Бак не возвращается. Телефон, зажатый в руках, молчит, пальцы слишком сильно сдавливают пластик и Эдди приходится положить его на стол перед собой, чтобы не сломать. Крис, делающий уроки на кухне, косится на отца и мужчина чувствует это кожей. Он так надеется, что сын не спросит, потому что меньшее, что он хочет делать — это врать их ребёнку, но это же Кристофер, это в том числе сын Эвана Бакли, чёрт побери, и они слишком похожи. — Пап, — голова мужчина поднимается и он нехотя переводит взгляд на сына, стараясь улыбнуться. — Что такое, малыш? — ребёнок кривится, слишком взрослый. — А где Бак? Вы поругались? Он не должен быть таким умным, а Эдди не должен врать, и он выдыхает и облизывает пересохшие губы, стараясь подобрать слова. — Я виноват перед ним, но я всё исправлю, малыш, обещаю. Кристофер только кивает и ковыряет ногтём трещину на столе — он не верит ему и Эдди это знает. Если честно, он и сам себе не верит сейчас. Телефон вибрирует на столе и звук оглушает. Смартфон скользит в руках и Эдди так надеется, что это Бак прочитал хоть одно сообщение, но смахнув пальцем по экрану, мужчина видит только имя Мэдди и его прошибает холодный пот.

Мэдди:

Он у меня.

Беги из города, чёртов Диас, если он узнает, что я сдала его

***

Он пропустил ужин из-за комода Мэдди, который ей срочно нужно было собрать. Сейчас поясница ныла и, кажется, завтра ему нужна будет небольшая разминка, чтобы не развалиться к концу дня, но это стоило того — он смог отстраниться от всего, пока возился с мелкими деталями и деревянными дверцами, даже успев заскочить за парой баночек мороженого — с солёной карамелью и чипсами для Криса и шоколадное для Эдди. Он так чертовски зол, но месть лишением мороженного была бы слишком жестокой. Дверь скрипит, когда он заходит в дом и Бак морщится — нужно будет не забыть смазать петли. В доме слишком тихо и звук торопливых шагов, мелких и суетливых, кажется слишком громким. Белокурая макушка тут же появляется вслед за шагами и улыбка сама собой появляется на лице, когда парень видит счастливого Криса. Мальчик сверкает улыбкой, когда Бак присаживается перед ним на корточки и разводит руки в стороны, принимая объятия. Кристофер взрослел, куксился на тактильность, позволяя только трепать его по волосам, и Эван пользуется каждой возможность потискать ребёнка, не получая возмущенное сопение в ответ. — Бак, ты наконец-то дома, — мальчик сжимает тонкими руками его шею и Бак позволяет себе зарыться носом в светлые кудри, — Ты что, купил мороженное? Объятия тут же прерываются и Крис тянется к бумажному пакету с яркой эмблемой. Мужчина фырчит, с кряхтением поднимаясь на ноги, чтобы снять обувь и повесить куртку на крючок. — Ты рад мне или всё же мороженому? — он складывает руки на груди и приподнимает бровь, смотря на ребёнка, готового залезть в пакет с ногами. Кудрявая голова запрокидывается и Крис сверкает неровными белыми зубами, — Обоим. Парень смеётся, зарываясь пальцами в кудри и чуть подталкивает ребенка, подхватывая пакет. — Я принесу мороженое в твою комнату, чтобы реферат по биологии не казался тебе таким ужасным. Ты же помнишь, что его нужно доделать, м? — Ты же мне поможешь? — Бак планировал и так, они вместе выбирали тему, но даже если бы у него отказала всё таки спина, он бы всё равно скрючился на полу возле кровати Криса, чтобы помочь, потому что никогда не мог устоять перед этими глазами. — Если поделишься мороженым, — он протягивает ребёнку сжатый кулак и тот делает то же самое. Счастливый Крис стучит возбужденно костылями в сторону своей спальни и Бак смотрит ему вслед, улыбаясь. Он так сильно любит этого ребёнка, иногда ужасаясь, что вообще способен на что-то настолько огромное и величественное. Что его сердце способно настолько сильного кого-то обожать, готовое перестать биться, лишь бы билось другое — хрупкое и ещё неокрепшее. На диване в гостинной он видит сгорбленную фигуру Диаса-старшего и не удивляется. Он знал, что как только даст мужчине время, тот успокоится сам, шторм утихнет и вина опустится на его плечи неподъемным грузом. Обычно, Бак был именно тем человеком, желавшим разделить его ношу, но в данный момент она была только для него, для Эдди, и тот должен справиться сам, сделать шаг первым, а не быть ведомым, как обычно в таких ситуациях. Эван любил его, Бога ради, он любил его чертовски сильно, и он готов выпрыгнуть из кожи, если тот попросит, но это всегда был путь в один конец — Бак разрывался на части, а человек, находящийся рядом, воспринимал это как должное. Бак не святой, демоны внутри него могут дать фору кому угодно, но он никогда не был предателем и никогда не хотел ранить кого-то специально, лишь бы уменьшить собственные тревоги. Терапия была сложной, долгой и изнурительной, но давала плоды — даже если Баку приходилось заламывать собственные пальцы, давить на горло, он больше не хочет быть для кого-то чем-то, к чему можно относиться как к должному. Возможно, он ещё не до конца знает себе цену, но он хотя бы пытается. И хочет, чтобы Эдди попытался тоже. Тихо ступая по деревянному полу, Бак огибает гостинную и уходит на кухню, чтобы убрать второе мороженое в морозилку и взять пару ложек. Спиной ощущая чужое присутствие, слыша тихие шаги на собой, Эван прикладывает усилия, чтобы выдавить слова. — Привет. — Привет. Бак старается не хлопать дверцей холодильника слишком громко и ему удаётся, но он всё равно видит, скосив глаза, как плечи мужчины вздрагивают. Он хочет прикоснуться, хочет обнять и спрятаться в руках Эдди, потому что там всегда так спокойно и так безопасно, но не сегодня. — Бак… — Не надо, — Бак разворачивается и почти врезается в чужую грудь, тут же выставляя ладонь вперёд с зажатым в пальцах мороженым, — Я пришёл домой, потому что Крис ждал меня, но завтра я лучше переночую у Мэдди. Это последнее, что слышит Эдди от Бака, пока он не уходит, так и не дав к себе прикоснуться.

***

Спина ещё сильнее ноет из-за дивана, хоть разложенного и достаточно большого для Бака, но завтра он так сильно пожалеет о своём желании спать не в кровати, что уже готовится к этому. Ему приходится ворочаться около часа, пока сон всё таки не побеждает и он не проваливается в него, сжимая в руках диванную пушистую подушку. Это непривычно — засыпать одному, не слышать чужого сопения, не ощущать крепкую руку, перекинутую через его тело. Одеяло кажется слишком холодным, подушка жёсткой, и тело чувствует себя некомфортно, кричит, что оно должен быть не здесь. Он должен завернуться в пуховое одеяло, перекатившись на чужую сторону кровати. Услышать хриплое бурчание мужчины и почувствовать, как родные руки интуитивно обвиваются вокруг, притягивая ещё ближе, позволяя носу уткнуться в шею. Сквозь сон парень слышит размеренный стук по полу и вздрагивает, стараясь разлепить слипшиеся ресницы. Приходится растереть лицо ладонью и щуриться, чтобы различить стоящий около дивана силуэт. — Крис? — парень подрывается, резко садясь и обхватывает хрупкие плечи ребёнка ладонями, — Что-то случилось? Кошмар? Мальчик только мнётся на месте, опустив голову и мотает ей из стороны в сторону. Кудрявая чёлка подскакивает, скрывая глаза, и Баку приходится склониться, чтобы заглянуть в его лицо. — Хэй, приятель, что такое? Поговори со мной, — ладони бережно скользят по плечам, стараясь успокоить. — Вы поругались, да? Ты поэтому спишь тут? Сухие губы приоткрываются, но звук так и не выходит. Он никогда не хотел быть причиной грусти этого ребёнка, но ему нужно быть честным с ним, потому что так должно быть в семье. В его семье, по крайней мере. — Послушай, малыш, — Бак аккуратно тянет ребёнка ближе и опускает ноги на прохладный пол. Он мягко усаживает ребёнка на одно колено и продолжает поглаживать тёплой ладонью круговыми движениями его спину от лопаток до поясницы, — Это нормально, что люди ругаются, но это не значит, что я не люблю твоего папу. Нам просто нужно немного времени, чтобы подумать. Понимаешь? Голова снова вздрагивает и мальчик кивает, опуская голову мужчине на плечо. Бак нежно гладит мелкие светлые кудряшки на затылке, когда слышит тихий, но всё ещё грустный голос. — Можно я посплю с тобой? — Конечно, супермен, иди сюда. Аккуратно укладываясь на спину, Бак тянет угол одеяла и накрывает их обоих. Крис ворочается на нём, чуть сползая, пока не находит удобное положение. Его тёплое дыхание согревает грудную клетку и наконец слышится сопение, когда маленький нос утыкается в ткань футболки. У Эвана щиплет глаза от того потока нежности, что он ощущает в каждой клетке собственного тела. Так много чувств наполняют его грудь и если бы не ребёнок, лежавший на нём, он уверен, он бы взлетел, как переполненный гелием шарик. Мерно поглаживая засыпающего мальчика по голове, Бак и сам проваливается в сон до самого утра. Ему наконец тепло и спокойно, хоть Крис иногда и давит локтями ему в бок неосознанно. Единственное, что заставляет Бака проснуться утром, это трель будильника, который он на ощупь отключает, даже не открывая глаза. Крис почти не меняет положения за ночь, только чуть сдвигается вбок и тычется сморщенным носом Баку в предплечье. — Крис, пора просыпаться, — после сна Бак хрипит и на ощупь гладит мальчика по голове, — у тебя сегодня занятие в центре и скоро приедет Карла. Мальчик что-то недовольно мычит, жмётся ближе и обвивает тонкие руки вокруг торса мужчины. — Ещё пять минуточек, пожалуйста, — Крис жалостливо тянет слова и хнычет. — Маленький манипулятор, весь в отца, — Бак хрипло смеётся, жмурясь и зевает, пока не слышит со стороны ещё один голос, от которого вздрагивает и распахивает глаза. — В какого именно? Эдди сидит на журнальном столике, смотрит на них не отрываясь. Это Бак спал на неудобном диване с весом ребёнка на себе, но именно Диас выглядит так, будто его придавило бетонной плитой. Бак хочет провести ладонью по щетинистой щеке, погладить подушечкой большого пальца под глазом, стараясь стереть явные синяки. Не смотря на усталый вид, Эдди улыбается уголками губ, а глаза его тёплые, такие живые, и у Бака дрожат колени, хоть он и лежит. — Привет, пап, — Крис зевает, приподнимаясь и Бак охает, когда острый локоть упирается ему в живот. — Привет, ребёнок. Завтрак готов, так что тебе нужно умыться и приготовится перед приходом Карлы, ладно? Смотря на часы, висевшие на стене, Бак понимает, что Эдди перевёл будильник, дав им поспать подольше. — Ты давно проснулся? Крис уже ускользнул в ванную, из которой был слышен шум, воды и они могли поговорить, хоть Эван и хотел бы этого избежать до ухода ребёнка из дома. — Достаточно. Эдди умалчивает, что около часа сидел на этом столе и не мог оторвать взгляд от двух самых любимых людей. Что его колени подогнулись, когда он увидел их — таких тёплых, родных, переплетённых друг с другом конечностями. Что сердце, пульсирующее внутри, готово было лопнуть от переполняющей его нежности, когда он видел, как его сын, уже совсем взрослый и порой капризный, ластился к тёплому телу Эвана, ища в нём защиту, а рука мужчины сжималась на Крисе, не давая тому соскользнуть или упасть. Вчера Эдди подверг Эвана сомнению, будто тот не стоил доверия, и сейчас он так отчётливо осознавал, что мог потерять — человека, который готов был умереть за их сына, за их семью, за самого Диаса старшего. Он лечил их, когда они болели, прикрывал, когда им угрожала опасность, кормил и заботился так, как никто до этого, и Эдди так благодарен и он хочет, так сильно хочет показать Эвану, что он — центр их маленькой надломленной семьи, вокруг которой они вращаются. Они завтракали бы молча, если бы не болтающие Крис и Карла, что вошла без стука, принося с собой запах лавандовых духов и лучезарную улыбку. Мальчик ещё долго висел на шее обоих мужчин, вдруг став таким тактильным, и Бак с прищуром смотрел на него, разгадав его стратегию их с Эдди примирения. Когда-нибудь он объяснит, что объятий бывает недостаточно, и единственное, что может помочь — это разговор, от которого бессмысленно пытаться убежать. Эта тишина начинает давить на мозжечок и Бак отвлекается мытьём посуды, начищая тарелки до скрипа. Эдди смотрит на его дёрганные движения, на ровную спину и выбритый затылок, и его пальцы покалывает от желания прикоснуться, скользнуть пальцами под ворот свободной футболки; прижать кончики пальцев к пульсирующей венке, ощутить под кожей вибрацию пульса. Его запястья сводит от желания обвить руки вокруг талии, прижать ладони к животу и уткнуться носом в заднюю часть шеи, чтобы почувствовать — Бак до сих пор пахнет ванилью, домом и любовью. Любовью всей его жизни. Он наконец сокращает расстояние между ними и воздух искрится от напряжения, когда мужчина мягко укладывает ладони на бока Бака и прижимается грудью к напрягшейся спине. Кончик носа скользит по выступающим на шее позвонкам и мужчина чувствует кожей, как судорожно Эван выдыхает. — Родной, пожалуйста… Каждое слово впечатывается в кожу, оставляя горячие обжигающие следы, и Бак вздрагивает всем телом от мурашек, расползающихся по позвоночнику. Его тело дрожит, когда он разворачивается в родных руках и их грудные клетки сталкиваются так знакомо и парень готов поклясться, что чувствует стук сердца мужчины на своих костях. Ладони мужчины скользят выше, сжимают предплечья, а лоб прижимается к его лбу. Они оба жмурятся до мушек под веками, тянутся друг к другу, к знакомому теплу, дышат дыханием друг друга и оба понимают, как же сильно соскучились за эти сутки. — Я так чертовски виноват, я знаю, — ладони прижимаются к лицу Эвана, такие горячие, а большие пальцы поглаживают острые скулы. Карие глаза скользят по чертам лица, будто мужчина хочет запомнить каждую знакомую чёрточку, будто не знает их уже наизусть, — Я хочу поговорить. — Эдс, — Бак перехватывает руки мужчины за запястья, сжимая, и не понятно, хочет ли он их оттолкнуть или прижать ещё сильнее, — Я знаю, что я не идеален, что я ошибался, но я правда стараюсь показать, как вы с Крисом дороги мне. И я бы никогда не пожертвовал этим ради чего-то мимолётного. Я давно не тот человек и… Зубы скрипят, когда Эдди сжимает челюсть сильнее. Боже, какой же он идиот. Он тянется ближе и прикасается губами к тёплой коже: движутся от скул до уголков губ, поднимаясь мимолётными касаниями к яркому пятнышку над бровью, а потом и под ней. Шепчет прямо в кожу, перемещая ладони снова на бока, соскальзывая с лица к шее, груди, смыкая пальцы на тазовых косточках. — Я нёс полную чушь, потому что испугался. Я доверю тебе собственную жизнь, жизнь Криса, но когда увидел, как кто-то смотрит на тебя так же, как я, dios… Он не успевает договорить, потому что его затыкают пухлые губы, прижимаясь, и Эдди скулит в чужой рот, давая волю рукам, наконец-то. Пальцы путаются в светлых кудрях, оттягивают, ногти нежно царапают кожу головы, и Эван почти мурчит от ласки, прижимаясь ближе, хотя казалось бы, куда ещё. Им нужно больше, потому что всегда мало-мало-мало, и когда обкусанные губы приоткрываются, язык мужчины скользит между, и в голове пульсирует только моё-моё-моё. Он целует больно, остервенело, потому что можно, только ему можно вот так вгрызаться в чужие губы, срывать каждый тихий всхлип, слизывая знакомый вкус с чужого языка. Кожа под одеждой горит, ткани слишком много и она вся лишняя, и Эдди хочет сорвать ненужные тряпки, но только запускает ладони под футболку Бака. Тело отвечает на каждое движение дрожью, выгибается от прикосновений и голова идёт кругом от того, что Бак такой только с ним. Губы соскальзывают на призывно открытую шею, когда Бак откидывает голову назад. Прихватывая губами, а затем и зубами, тонкую, тут же краснеющую кожу, мужчина покусывает её сильнее до яркой вспышки боли, зализывая покалывающее место широкими мазками языка. Он знает Эвана от и до, каждую реакцию, и кровь вскипает в его венах, когда тот так нуждающе стонет его имя, цепляясь за плечи пальцами, наверное, оставляя отметины. Эдди хочет каждую из них, хочет, чтобы они не сходили с его кожи неделями, как напоминание, как метки. Он сам оставляет такие на выступающем кадыке, на выделяющейся жилке и под подбородком — так, где не скрыть, где не замазать, но Эван и не станет. — Я так скучал, Бак, так сильно, — он не должен звучать так жалобно , но ему плевать. Он нуждается в том, как парень жмётся к нему, как разъезжаются его ноги перед ним, а он устраивается между и притирается ближе. Под веками вспыхивают блики фейерверков от трения и они оба интуитивно двигают бёдрами навстречу, готовые развалиться в тот же момент сломанными кусками, как шарнирные куклы. Сжимая шлевки на джинсах Бака до треска ткани, Эдди тянет парня ещё ближе и касается губами покрасневшей мочки уха. — Если ты ещё раз будешь спать на этом чёртовом диване, то клянусь Богом, я сожгу его к чёртовой матери. Вместо слов Эдди слышит рычание, вырывающееся из его рта, потому что Эван тоже его знает слишком хорошо, когда почти опускает голову на его плечо и мужчина чувствует влажный, скользкий язык, ведущий смазанную дорожку от его ключицы до линии челюсти, на которой смыкаются зубы, и Диас выгибается от резкого прилива жара в паху. — Так не отпускай меня больше. Это звучит больше, чем просьба. Это словно мольба и Эдди скорее откусит собственные руки, чем ещё раз позволит Эвану ускользнуть из них. Он видит, как на Бака смотрят другие, Диас и сам это делает, но разница лишь в том, что ещё Эдди может прикасаться. Он может просыпаться и засыпать рядом; может целовать между лопаток по утрам там, где есть россыпь бледных родинок-созвездий; он может, как сейчас, увезти Бака за собой в спальню и разложить на их кровати и заставить умолять. Он может заставить Бака кричать, вбиваясь в податливое, так идеально гнущееся под его весом тело, содрогающегося от каждого неумолимо толчка. Может видеть, как сокращаются мышцы, как темнеют лазурные глаза, как губы кривятся в немом стоне. Он не хочет представлять всех, кто был с Баком до него – не то, чтобы он был особым ревнивцем раньше, но от этих мыслей что-то начинает зудеть под рёбрами. Он не хочет представлять, но может без зазрения совести послать их нахер в своей голове. Они все были идиотами, по скромному мнению Эдди – только это может оправдать то, что они отказались от этого мужчины, что лежал под ним, подавался каждому движения и запрокидывал голову, пока его губы искажались в немом крике. Такой, блять, красивый. Все, кто были до него, ничего не значат, потому что они были полными идиотами, но Эдди никогда не войдёт в их число.