Согреться в русские морозы

      Перенос вышел точным — Мария ступила на землю ровно перед воротами замка и тут же была сбита с ног радостным визгом:       — Машка! — завопила Варвара, бросаясь навстречу, и Мария машинально пригнулась, готовясь к привычному удару в грудь.       Сто восемьдесят сантиметров роста Марии против ста пятидесяти Варвары — зрелище всегда было комичным. «Метр с кепкой» называла её Маша, и Варвара нисколько не обижалась. Круглолицая, белокурая, плотная, как сдобная булочка, она была тем самым человеком, который удерживал наследницу от окончательного сползания в безумие. Поддержать любую затею? Легко. Но если Мария заходила слишком далеко — Варвара включала режим «строгой няньки», и переспорить её не мог никто. Даже сама Мария.       — Отец тебя уже ждет в палатах, — Варя кивнула в сторону замка, но с места не сдвинулась, сверля Марию любопытным взглядом. — Я понимаю, у вас там дела государственной важности, послы и всё такое… Но имей в виду: вечером ты расскажешь мне всё. Всё-всё. Особенно про одного мрачного преподавателя, от которого твои письма искрили так, что я обжигалась.       Она подмигнула — и в этом подмигивании читалось всё: и многолетняя дружба, и право на чужие тайны, и обещание, что от сплетен не отвертеться.

***

      — Явилась — не запылилась! — раздалось из глубины комнаты, едва Мария переступила порог.       Кощей ждал её в своём любимом кресле — том самом, которое помнило ещё её детство, когда она забиралась на подлокотник с ногами и требовала рассказывать сказки. Кресло было старым, потёртым, с вылезшими кое-где нитками, но он не позволял его ни чинить, ни менять. Варвара давно махнула рукой.       Он восседал в нём с видом монарха, который лично принимает парад — или, скорее, вершит суд над провинившимся подданным. Плечи расправлены, подбородок приподнят, спина прямая, будто он и не в уютном кресле у камина, а на троне в окружении сотен придворных. Костюм, который Варвара уговорила его надеть только после третьей рюмки, сидел безупречно — ни единой морщинки, ни единой торчащей ворсинки. Чёрная ткань отливала синевой в свете камина, серебряная нить в петлице поблёскивала, как застывший лучик луны.       В руке он держал бокал. Тяжёлый хрусталь, грани которого ловили свет камина и разбрасывали его по комнате мелкими зайчиками. Напиток в бокале был тёмным — настойка, которую он сам выдерживал по рецепту, доставшемуся от кого-то из пращуров. Слишком терпкая для обычных застолий, слишком крепкая для того, чтобы пить её просто так, без повода. Он пригубил её разве что для храбрости — чтобы не выдать себя, не броситься к дочери раньше времени.       Лицо его было непроницаемо. Губы его были сжаты в тонкую линию. Ни улыбки, ни намёка на неё. Он сидел, как изваяние, как тот самый Кощей Бессмертный, о котором слагали легенды, — холодный, непроницаемый, вечный.       Брови сошлись на переносице, обозначив глубокую вертикальную складку — ту, что появлялась только в минуты самого сильного напряжения.       И только глаза выдавали его.       В этих глазах, тёмных, глубоких, с вечной усталостью бессмертного, который видел слишком много, сейчас горело что-то совсем иное. Там, за напускной суровостью, за маской ледяного владыки, пряталось живое, тёплое, почти детское: «Ну наконец-то. Я ждал. Я так долго ждал. Почему тебя не было так долго? Почему не писала?»       Мария знала это выражение. Она видела его в детстве, когда возвращалась после долгих прогулок, на которые отпрашивалась с трудом. Видела в юности, когда приезжала на каникулы из академии. Видела и теперь — спустя два месяца разлуки, которые для него, возможно, тянулись дольше, чем любые века его бессмертной жизни.       — Здравствуй, папа, — улыбнулась она, скидывая сумку на пол. — Скучал?       — Я? Скучал? — Кощей фыркнул так громко, что каминная решётка звякнула. — С чего бы мне скучать по дочери, которая бросила отца на произвол судьбы, укатила в свою Англию и даже не пишет?       — Я писала. Три месяца назад.       — Три месяца! — возмутился Кощей, взмахивая рукой так, что бокал едва не вылетел. — Я за три месяца мог состариться и умереть!       — Ты бессмертный, пап.       — Ну и что? — он наконец поднялся и, чеканя шаг, подошёл к ней. — Бессмертные тоже скучают, между прочим.       Мария не выдержала и рассмеялась.       — Иди сюда, старый ты ворчун.       Она обняла его первой. Кощей проворчал что-то неразборчивое, но руки его сомкнулись на её спине так крепко, будто он боялся, что она снова исчезнет.       — Скучал, дура, — буркнул он куда-то в макушку. — Не связывайся больше ни с кем, пока ты тут. У тебя отпуск.       — Сам дурак, — ответила она в его грудь, сжимая пиджак на спине еще крепче. — Ну такой себе отпуск, конечно, — буркнула она напоследок и замолчала.       Они стояли так несколько минут. Камин потрескивал, время текло мимо, и это было именно то, чего им обоим не хватало.       — Так, хватит сентиментальностей, — Кощей первым нарушил тишину, мягко, но решительно отстраняя дочь. — Давай к делу.       — Согласна, — Мария тряхнула головой, прогоняя остатки нежности. — Я не планировала задерживаться надолго.       — Послы — первоочередная задача, — Кощей вернулся в своё кресло, мгновенно превращаясь из растроганного отца в сурового правителя. — Сидят в тронном зале третью неделю, настойку мою глушат и только о тебе и говорят. Надо спровадить.       — Когда переговоры?       — Завтра. Шесть вечера.       Мария удручённо вздохнула, закатывая глаза к потолку.       — Дипломатия… Как же я это ненавижу.       — Я в курсе, — усмехнулся Кощей. — Но деваться некуда.       — Ладно, — она хищно улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что-то от отца — та же холодная расчётливость, только приправленная материнским коварством. — Устроим им завтра приём на высшем уровне. С показательным выступлением Наследницы. Пусть запомнят надолго.       — Только без летальных исходов, — предупредил Кощей, прекрасно зная, на что способна дочь, когда её выводят из себя. — Прошу тебя. Хотя бы на этот раз.       — Ничего не могу обещать, — Мария похлопала ресницами с самым невинным видом. — Ты же знаешь: если меня разозлить…       — Знаю, — перебил он. — Потому и прошу. Послы всё-таки. Не хватало ещё международного скандала.       — Пап, расслабься. — Она махнула рукой и плюхнулась в свое любимое кресло, закидывая ноги на один подлокотник и облокачиваясь на второй. — Я просто немного попугаю. Для острастки. Чтобы знали, с кем имеют дело.       Кощей смерил её долгим взглядом, в котором читалось: «Я тебе не верю ни на грош, но спорить бесполезно».       — Ладно, — сдался он наконец. — Доверюсь тебе. Но если к утру в тронном зале останутся только ледышки — убирать будешь сама.       — Договорились, — рассмеялась Мария.       Она поднялась, потянулась, хрустнув суставами, и направилась к двери.       — Я к себе. Переоденусь, заодно пса проведаю. Он там, кажется, все подушки порвал?       — Все, — мрачно подтвердил Кощей. — Я уже сбился со счёта.       — Значит, пора заводить новые, — философски заметила Мария. — Увидимся за ужином?       — Буду ждать. — Кощей кивнул, и в его голосе снова проскользнули тёплые нотки. — И, Маш…       Она обернулась в дверях.       — Я правда рад, что ты приехала.       — Я знаю, пап. — Она улыбнулась по-настоящему, без тени игры. — Я тоже.       Дверь за ней закрылась. Кощей ещё несколько минут смотрел на огонь, а потом позволил себе то, чего не позволял много лет — просто сидеть и улыбаться.       Не успела Мария выйти из отцовского кабинета, как на неё буквально налетел Буран.       — Ну здравствуй, разрушитель, — она присела на корточки, запуская пальцы в густую шерсть. Пёс довольно заскулил и ткнулся мокрым носом в её ладонь, едва не сбивая с ног радостным вилянием хвоста. — Соскучился? Я тоже.       Буран лизнул её в щёку, потом в нос, потом снова в щёку — видимо, пытаясь компенсировать все шестьдесят лет разлуки за одну минуту.       — Всё-всё, — рассмеялась Мария, кое-как поднимаясь. — Пойдём. Покажешь, что тут без меня разгромил.       Пёс радостно гавкнул и потрусил впереди, то и дело оглядываясь — не отстаёт ли хозяйка.       Они направились к самой высокой башне замка — личным владениям Марии. Буран нёсся вверх по винтовой лестнице с такой скоростью, будто за ним гнались все демоны преисподней, а Мария шла медленнее, касаясь рукой знакомых с детства камней.       Здесь всё дышало историей. Её историей.       Башня, которую она обустроила по своему вкусу ещё в юности, за столетия превратилась в целый комплекс комнат — каждая со своим характером и предназначением. Мария толкнула тяжёлую дубовую дверь и вошла в свой мир.       Лаборатория встречала привычным запахом сухих трав и чего-то жжёного. Стеллажи вдоль стен ломились от ингредиентов — от самых обычных до тех, что стоят целое состояние. Котлы разного калибра, перегонные кубы, какие-то замысловатые приборы, назначение которых знала только она. На отдельном столе — россыпь кристаллов и артефактов, ждущих изучения. Здесь пахло магией в чистом виде.       Рядом — личная сокровищница. Мария редко туда заходила, поэтому дверь туда была всегда заперта.       Дальше по коридору — кабинет для приёмов. Строгий, официальный, с высокими потолками и длинным столом из чёрного дерева. Здесь она когда-то принимала послов, вела переговоры, подписывала документы.       Гостиная была единственным местом в башне, где Мария позволяла себе не быть Наследницей, не быть зельеваром, не быть легендарным Севером. Просто быть собой.       Мягкие, чуть продавленные кресла помнили её ещё подростком. Низкий столик вечно тонул в книгах, которые она забывала убрать — и эта привычка не менялась столетиями. Камин, сложенный из камня, привезённого с самого севера, давал ровное, уютное тепло даже в самый лютый холод. А запах... Здесь пахло деревом, из которого сделаны стены, и чем-то сладким, тягучим. На отдельном столике у стены, под аккуратной стеклянной крышкой, стояли настойки — те самые, что варила ещё её мать. Мария не пила их — она просто любила знать, что они рядом.       И наконец — спальня. Мария толкнула дверь и замерла на пороге, чувствуя, как внутри что-то ёкает.       Здесь время действительно остановилось.       Огромная кровать под тяжёлым балдахином из тёмно-синего бархата — та самая, что отец заказал для матери, и Мария ни за что не позволила её заменить. Пушистые шкуры на полу, в которые так любил зарываться Буран. Окно во всю стену, за которым мерцали знакомые с детства звёзды. И тишина — та самая, домашняя, глубокая, которой так не хватало в шумном Хогвартсе. Здесь даже воздух был другим — прозрачнее, роднее, словно сама комната дышала в такт с хозяйкой.       Но самое дорогое ждало её за стеклянной дверью.       Балкон, пристроенный к спальне ещё в те времена, когда Мария была подростком и мечтала о собственном уголке под звёздами. Здесь ничего не изменилось. Старое плетёное кресло-качалка, в котором она провела бессчётное количество ночей, глядя на небо. Связанный матерью плед — тёплый, мягкий, с вышитыми по краям снежинками. Мария помнила, как мама вязала его долгими зимними вечерами, и как пахло в комнате шерстью и её любимыми травами.       Рядом с креслом — маленький кофейный столик из тёмного стекла. На нём всё так же стоял графин с ягодной настойкой — вишнёвой, кажется. Мария не помнила, когда его наполняли в последний раз, но знала, что Варвара заботливо обновляла настойку каждый год, даже в её отсутствие. Вдруг приедет?       И конечно, телескоп. Старый, ещё её первый, подаренный отцом на совершеннолетие. С ним связано столько воспоминаний: первые открытия, первые карты звёздного неба, первые мечты о далёких мирах. Мария подошла, коснулась пальцем холодного металла и улыбнулась.       — Здравствуй, старик, — шепнула она телескопу. — Скучал без меня?       В ответ — только тишина и мерцание звёзд за стеклом.       Она опустилась в кресло, накинула на плечи мамин плед и закрыла глаза. Где-то внизу, в гостиной, возился Буран, устраиваясь на ночлег. Где-то в замке ворчал отец, разбирая бумаги. А здесь, на балконе под звёздами, Мария наконец могла просто быть. Без масок, без ролей, без вечной игры.       — Я дома, — тихо сказала она в пустоту.       И звёзды, казалось, мигнули ярче в ответ.